5#

Господа Головлевы. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Господа Головлевы". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Аналог метода Ильи Франка по изучению английского языка. Всего 802 книги и 2475 познавательных видеороликов в бесплатном доступе.

страница 231 из 317  ←предыдущая следующая→ ...

You don't have to bow to anybody, or ask favors—just take your own money, given to you by your grandfather.
Ни у кого не попросил, никому не поклонился — сам взял, свое, кровное, дедушкой подаренное!
Oh, mother dear!
How could you have acted so rashly?"
Ах, маменька! маменька! и как это вы, друг мой, так, очертя голову, действовали!
Porfiry Vladimirych had allayed the fears that had only recently paralyzed his capacity for thinking idle nonsense.
Увы!
Порфирий Владимирыч уже успокоился от тревог, которые еще так недавно парализовали его праздномыслие.
The glimmerings of conscience awakened by the difficult position in which Yevpraksia's pregnancy put him, and by the sudden death of Arina Petrovna, little by little faded away.
Своеобразные проблески совести, пробужденные затруднениями, в которые его поставили беременность Евпраксеюшки и нежданная смерть Арины Петровны, мало-помалу затихли.
His idle mind had done its work, and Yudushka had finally succeeded by great effort, it is true, in drowning all thought of the impending "disaster" in his bottomless pit of verbiage.
Пустомыслие сослужило и тут свою обычную службу, и Иудушке в конце концов удалось-таки, с помощью неимоверных усилий, утопить представление о «беде» в бездне праздных слов.
One could not say he had made up his mind consciously, but rather intuitively.
It was instinct in him that made him revert to his favorite formula:
Нельзя сказать, чтоб он сознательно на что-нибудь решился, но как-то сама собой вдруг вспомнилась старая, излюбленная формула:
"I don't know anything, I allow nothing, I forbid everything," which he applied in every difficulty.
On this occasion, too, it put an end to the inner turbulence that had briefly agitated him.
«Ничего я не знаю! ничего я не позволяю и ничего не разрешаю!» — к которой он всегда прибегал в затруднительных обстоятельствах, и очень скоро положила конец внутренней сумятице, временно взволновавшей его.
Now, this matter of the coming birth was of no concern to him, and his face assumed an indifferent, impenetrable look.
Теперь он уж смотрел на предстоящие роды как на дело, до него не относящееся, а потому и самому лицу своему постарался сообщить выражение бесстрастное и непроницаемое.
He almost ignored Yevpraksia, not even calling her by name.
If ever he did inquire about her he would say,
Он почти игнорировал Евпраксеюшку и даже не называл ее по имени, а ежели случалось иногда спросить об ней, то выражался так:
"How about that woman—still sick?"
«А что та… все еще больна?»
He proved to be so strong that eyen Ulita, who had been through the school of serfdom and had learned quite a lot about reading people's minds, realized that to battle with a man who had no scruples and who would go to any lengths was quite impossible.
Словом сказать, оказался настолько сильным, что даже Улитушка, которая в школе крепостного права довольно-таки понаторела в науке сердцеведения, поняла, что бороться с таким человеком, который на все готов и на все согласен, совершенно нельзя.
The Golovliovo manor was plunged in darkness.
Only Yudushka's study and the side room occupied by Yevpraksia were illuminated by a glimmering light.
Головлевский дом погружен в тьму; только в кабинете у барина, да еще в дальней боковушке, у Евпраксеюшки, мерцает свет.
Stillness reigned in Yudushka's rooms, broken only by the rattle of the beads on the counting board and the faint squeak of Yudushka's pencil.
На Иудушкиной половине царствует тишина, прерываемая щелканьем на счетах да шуршаньем карандаша, которым Порфирий Владимирыч делает на бумаге циничные выкладки.
Suddenly, in the dead stillness he heard a distant but piercing groan.
И вдруг, среди общего безмолвия, в кабинет врывается отдаленный, но раздирающий стон.
Yudushka trembled, his lips quivered, his pencil jerked.
Иудушка вздрагивает; губы его моментально трясутся; карандаш делает неподлежащий штрих.
"One hundred and twenty rubles plus twelve rubles and ten kopeks," whispered Porfiry Vladimirych, endeavoring to stifle the unpleasant sensation produced by the groan.
— Сто двадцать один рубль да двенадцать рублей десять копеек… — шепчет Порфирий Владимирыч, усиливаясь заглушить неприятное впечатление, произведенное стоном.
скачать в HTML/PDF
share