7#

Двенадцать стульев. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Двенадцать стульев". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Аналог метода Ильи Франка по изучению английского языка. Всего 814 книг и 2610 познавательных видеороликов в бесплатном доступе.

страница 257 из 302  ←предыдущая следующая→ ...

"And what would they have written about you?" asked Ippolit Matveyevich irritably.
– А о вас бы что написали? – сердито спросил Воробьянинов.
"Ah!
– О!
They would have written something quite different about me.
Обо мне написали бы совсем другое.
It would have gone like this:
Обо мне написали бы так:
'The second corpse belonged to a man of about twenty-seven years of age.
«Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет.
He loved and suffered.
Он любил и страдал.
He loved money and suffered from a lack of it.
Он любил деньги и страдал от их недостатка.
His head with its high forehead fringed with raven-black curls was turned towards the sun.
Голова его с высоким лбом, обрамленным иссиня-черными кудрями, обращена к солнцу.
His elegant feet, size forty-two boots, were pointing towards the northern lights.
Его изящные ноги, сорок второй номер ботинок, направлены к северному сиянию.
The body was dressed in immaculate white clothes, and on the breast was a gold harp encrusted with mother-of-pearl, bearing the words of the song
Тело облачено в незапятнанные белые одежды, на груди золотая арфа с инкрустацией из перламутра и ноты романса
"Farewell, New Village!"
«Прощай, ты, Новая Деревня».
The deceased youth engaged in poker-work, which was clear from the permit No.
86/1562, issued on 8/23/24 by the Pegasus-and-Parnasus craftsmen's artel, found in the pocket of his tails.'
Покойный юноша занимался выжиганием по дереву, что видно из обнаруженного в кармане фрака удостоверения, выданного 23/VIII – 24 г. кустарной артелью
«Пегас и Парнас» за № 86/1562».
And they would have buried me, Pussy, with pomp and circumstance, speeches, a band, and my grave-stone would have had the inscription
И меня похоронят, Киса, пышно, с оркестром, с речами, и на памятнике моем будет высечено:
'Here lies the unknown central-heating engineer and conqueror, Ostap-Suleiman-Bertha-Maria Bender Bey, whose father, a Turkish citizen, died without leaving his son, Ostap-Suleiman, a cent.
«Здесь лежит известный теплотехник и истребитель Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, отец которого был турецко-подданный и умер, не оставив сыну своему Остап-Сулейману ни малейшего наследства.
The deceased's mother was a countess of independent means."
Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами».
Conversing along these lines, the concessionaires nosed their way to the bank.
Разговаривая подобным образом, концессионеры приткнулись к чебоксарскому берегу.
That evening, having increased their capital by five roubles from the sale of the Vasyuki boat, the friends went aboard the diesel ship Uritsky and sailed for Stalingrad, hoping to overtake the slow-moving lottery ship and meet the Columbus Theatre troupe in Stalingrad.
Вечером, увеличив капитал на пять рублей продажей васюкинской лодки, друзья погрузились на теплоход
«Урицкий» и поплыли в Сталинград, рассчитывая обогнать по дороге медлительный тиражный пароход и встретиться с труппой колумбовцев в Сталинграде.
Светящийся гигант понес компаньонов вниз по реке.
Миновали Мариинский посад, Казань, Тетюши, Ульяновск, Сенгилей, село Новодевичье и перед вечером второго дня пути подошли к Жигулям.
Сто раз в этом романе наступал вечер, падало солнце и сияла звезда, но ни разу еще в этом романе вечер не был наполнен такой кротостью и предчувствием великих событий, как этот.
Палубы
«Урицкого» наполнились оранжевой под заходящим солнцем толпой пассажиров.
Невысокие Жигулевские горы мощно зеленели с правой стороны.
Волнение охватило души пассажиров.
Остап, чудом пробившийся из своего третьего класса к носу парохода, извлек путеводитель и узнал из него, что путь вдоль Жигулей представляет исключительное удовольствие.
– «Пароход, – прочел Остап вслух, – проходит близ самого берега, разрезая падающие в реку тени береговых вершин.
Густой ковер зеленой в различных оттенках растительности манит путника углубиться в девственную толщу лесов, чтобы насладиться прекрасным воздухом, полюбоваться открывающимися далями и мощной здесь красавицей Волгой и вспомнить далекое прошлое, когда неорганизованные бунтарские элементы…»
Пассажиры сгрудились вокруг Остапа.
– «неорганизованные бунтарские элементы, бессильные переустроить сложившийся общественный уклад, „гуляли“ тут, наводя страх на купцов и чиновников, неизбежно стремившихся к Волге как важному торговому пути.
Недаром народная память до сих пор сохранила немало легенд, песен и сказок, связанных с бывавшими в Жигулях Ермаком Тимофеевичем, Иваном Кольцом, Степаном Разиным и др.»
– И др! – повторил Остап, очарованный вечером.
– И др! – застонала толпа, вглядываясь в сумеречные очертания Молодецкого кургана.
– И др-р! – загудела пароходная сирена, взывая к пространству, к легендам, песням и сказкам, покоящимся на вершинах Жигулей.
Луна поднялась, как детский воздушный шар.
Девья гора осветилась.
Это было свыше сил человеческих.
Из недр парохода послышалось желудочное урчание гитары, и страстный женский голос запел:
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны…
Сочувствующие голоса подхватили песню.
Энтузиазм овладевал пароходом.
Все вспоминали «далекое прошлое, когда неорганизованные бунтарские элементы гуляли тут, наводя страх»…
Луна и Жигули производили обычное и неотразимое душой человеческой впечатление.
Когда
«Урицкий» проходил мимо Двух братьев, пели уже все.
Гитары давно не было слышно.
Все покрывалось громовыми раскатами:
Свадьбу но-о-о-овую справля-а-а-а…
На глазах чувствительных пассажиров первого класса стояли слезы лунного цвета.
Из машинного отделения, заглушая стук машин, неслось:
Он весе-о-о-олый и хмельно-о-о-ой.
Второй класс, мечтательно разместившийся на корме, подпускал душевности:
Позади их слышен ропот:
Нас на бабу променял.
Только ночь с ней провозжа-а-ался…
– Провозжался, провозжался, провозжался! – с недоумением загудела Лысая гора.
– «Провозжался! – пели и в третьем классе. – Сам наутро бабой стал».
К этому времени
«Урицкий» нагнал тиражный пароход.
Издали можно было подумать, что на пароходе происходит матросский бунт – раздавались стоны, проклятия и предсмертные хрипы.
Казалось, что на
«Скрябине» уже разбиты бочки с ромом, повешены на реях гр. пассажиры первого и второго классов, а капитан с пробитым черепом валяется у двери с табличкой
«Отдел взаимных расчетов».
На самом же деле и матросы и пассажиры первого, второго и третьего классов с необыкновенным грохотом и выразительностью выводили последний куплет:
Что ж вы, черти, приуныли?
Эй ты, Филька, черт, пляши!
Грянем, бра-а-а-атцы, удалу-у-ую…
И даже капитан, стоя на мостике и не отводя взора с Царева кургана, вопил в лунные просторы:
Грянем, бра-а-атцы, удалу-у-ую
На помин ее души!
– Ее души! – пел кинооператор Полкан, тряся гривой и вцепившись в поручни.
– Ее души! – ворковали Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд.
– Ее души! – взывал Симбиевич-Синдиевич.
– Ее души! – заливались служащие, резвость которых в этот благоуханный вечер не была заключена в рамки служебных отношений.
И капитан, старый речной волк, зарыдал, как дитя.
Тридцать лет он водил пароходы мимо Жигулей и каждый раз рыдал, как дитя.
Так как в навигацию он совершал не менее двадцати рейсов, то за тридцать лет, таким образом, ему удалось всплакнуть шестьсот раз.
Нужно ли еще какое-нибудь доказательство неотразимости грустной красоты Жигулей?
Поравнявшийся со
«Скрябиным»
«Урицкий» находился в центре песенного циклона.
Пассажиры скопом бросали персидскую княжну за борт.
Набежали пароходы местного сообщения, наполненные здешними жителями, выросшими на виду Жигулей.
Тем не менее местные жители тоже пели
«Стеньку Разина».
Не вида-а-али вы пода-арка
От донско-ого ка-а-зака-а-а…
Светились буи, отражались в воде четырехугольные окна пароходных салонов, мигали фонарики пароходов местного сообщения.
Гремели песни, и казалось, что на реке дают бал.
«Урицкий» легко обошел тиражный пароход.
Концессионеры смотрели на свое первое плавучее пристанище с надеждой.
Там, в огнях, среди запретительных надписей и служебной суеты, в каюте режиссера стояли три стула.
«Скрябин» медленно отдалялся и до самой Самары были видны его огни.
В Сталинграде концессионеры ждали театр Колумба две недели.
За это время они несколько раз доходили до самого бедственного положения.
Если бы не бюро любовных писем, учрежденное великим комбинатором на базаре, концессионерам пришлось бы умереть с голоду.
Бюро ко времени приезда театра завело уже обширную клиентуру среди домработниц, и Остап начинал опасаться визита милиции.
Жить, однако, пришлось скромно, прикапливая деньги на возможные расходы по изъятию стульев.
The Scriabin reached Stalingrad at the beginning of July.
«Скрябин» пришел под звуки оркестра в начале июля.
The friends met it, hiding behind crates on the quayside.
Друзья встретили его, прячась за ящики на пристани.
Before the ship was unloaded, a lottery was held aboard and some big prizes were won.
Перед разгрузкой на пароходе состоялся последний тираж.
Разыграли крупные выигрыши.
They had to wait four hours for the chairs.
Стульев пришлось ждать часа четыре.
First to come ashore was the theatre group and then the lottery employees.
Сначала с парохода повалили колумбовцы и тиражные служащие.
Persidsky's shining face stood out among them.
Среди них выделялось сияющее лицо Персицкого.
As they lay in wait, the concessionaires could hear him shouting:
Сидя в засаде, концессионеры слышали его крики:
"Yes, I'll come to Moscow immediately.
– Да!
Моментально еду в Москву!
скачать в HTML/PDF
share
основано на 3 оценках: 4 из 5 1