5#

Святилище. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Святилище". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Аналог метода Ильи Франка по изучению английского языка. Всего 772 книги и 2249 познавательных видеороликов в бесплатном доступе.

страница 89 из 233  ←предыдущая следующая→ ...

“Here,” Horace said, “where are you—” Isom clapped on the brakes.
- Послушай, - сказал Хорес, - куда это ты...
Айсом затормозил.
“Miss Narcissa say to bring you back out home,” he said.
- Мисс Нарцисса велела привезти вас обратно.
“Oh, she did?”
Horace said.
- Ах вот как? - сказал Хорес.
“That was kind of her.
- Это очень мило с ее стороны.
You can tell her I changed her mind.”
Можешь передать ей, что отменил ее решение.
Isom backed and turned into the narrow street and then into the cedar drive, the lights lifting and boring ahead into the unpruned tunnel as though into the most profound blackness of the sea, as though among straying rigid shapes to which not even light could give color.
Айсом отъехал назад, свернул в узкую улочку, потом в кедровую аллею, свет фар вонзился в туннель косматых деревьев, словно в черную глубину моря, словно в среду заблудившихся призраков, которым даже свет не мог придать окраски.
The car stopped at the door and Horace got out.
Машина остановилась у двери, и Хорес вышел.
“You might tell her it was not to her I ran,” he said.
- Можешь передать, что я ушел не к ней, - сказал он.
“Can you remember that?”
- Сумеешь запомнить?
17
XVII
The last trumpet-shaped bloom had fallen from the heaven tree at the corner of the jail yard.
С айланта в углу тюремного двора упал последний воронкообразный цветок.
They lay thick, viscid underfoot, sweet and oversweet in the nostrils with a sweetness surfeitive and moribund, and at night now the ragged shadow of full-fledged leaves pulsed upon the barred window in shabby rise and fall.
Они лежали толстым, липким ковром, источая душный, приторный запах, приторность была тошнотворной, предсмертной, и вечером рваная тень листвы трепетала на зарешеченном окне, едва вздымаясь и опускаясь.
The window was in the general room, the white-washed walls of which were stained with dirty hands, scribbled and scratched over with names and dates and blasphemous and obscene doggerel in pencil or nail or knifeblade.
Это было окно общей камеры, ее побеленные стены были покрыты отпечатками грязных ладоней, испещрены нацарапанными карандашом, гвоздем или лезвием ножа датами, именами, богохульными и непристойными стишками.
Nightly the negro murderer leaned there, his face checkered by the shadow of the grating in the restless interstices of leaves, singing in chorus with those along the fence below.
По вечерам к решетке прислонялся негр-убийца, лицо его беспрестанно рябила тень трепещущих листьев, и пел с теми, кто стоял внизу у забора.
Sometimes during the day he sang also, alone then save for the slowing passerby and ragamuffin boys and the garage men across the way.
Иногда он пел и днем, уже в одиночестве, если не считать неторопливых прохожих, оборванных мальчишек и людей у гаража напротив.
“One day mo!
- Прошел еще один день!
Aint no place fer you in heavum!
Места в раю тебе нет!
Aint no place fer you in hell!
Места в аду тебе нет!
Aint no place fer you in whitefolks’ jail!
Места в тюрьме белых людей тебе нет!
Nigger, whar you gwine to?
Черномазый, куда ты денешься?
Whar you gwine to, nigger?”
Куда ты денешься, черномазый?
Each morning Isom fetched in a bottle of milk, which Horace delivered to the woman at the hotel, for the child.
Хорес каждое утро посылал с Айсомом в отель бутылку молока для ребенка.
On Sunday afternoon he went out to his sister’s.
В воскресенье он поехал к сестре.
He left the woman sitting on the cot in Goodwin’s cell, the child on her lap.
Женщина осталась в камере Гудвина, она сидела на койке, держа ребенка на коленях.
Heretofore it had lain in that drugged apathy, its eyelids closed to thin crescents, but today it moved now and then in frail, galvanic jerks, whimpering.
Ребенок по-прежнему лежал в дурманной апатии, сжав веки в тонкий полумесяц, только в тот день то и дело судорожно подергивался и болезненно хныкал.
скачать в HTML/PDF
share