5#

Шум и ярость. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Шум и ярость". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Аналог метода Ильи Франка по изучению английского языка. Всего 756 книг и 2171 познавательный видеоролик в бесплатном доступе.

страница 143 из 284  ←предыдущая следующая→ ...

I waited until I heard it start again.
Я подождал, пока трамвай снова тронулся.
Then I went on.
Зашагал дальше.
As I descended the light dwindled slowly, yet at the same time without altering its quality, as if I and not light were changing, decreasing, though even when the road ran into trees you could have read a newspaper.
Дорога шла вниз, и свет медленно мерк, но не меняясь в своем качестве – будто это не он, а я меняюсь, убываю.
Однако даже под деревьями газету читать было бы видно.
Pretty soon I came to a lane.
I turned into it.
Скоро я дошел до развилки, свернул.
It was closer and darker than the road, but when it came out at the trolley stop--another wooden marquee--the light was still unchanged.
Здесь деревья росли сомкнутей и было темнее, чем на дороге, но когда я вышел к трамвайной остановке – опять к деревянному навесу, – то вступил все в тот же неизменный свет.
After the lane it seemed brighter, as though I had walked through night in the lane and come out into morning again.
Так поярчело кругом, как будто я прошел тропкой сквозь ночь и вышел снова в утро.
Pretty soon the car came.
Вот и трамвай.
I got on it, they turning to look at my eye, and found a seat on the left side.
Я поднялся в вагон – оборачиваются, глядят на мой подбитый глаз, – и сел на левой стороне.
The lights were on in the car, so while we ran between trees I couldn't see anything except my own face and a woman across the aisle with a hat sitting right on top of her head, with a broken feather in it, but when we ran out of the trees I could see the twilight again, that quality of light as if time really had stopped for a while, with the sun hanging just under the horizon, and then we passed the marquee where the old man had been eating out of the sack, and the road going on under the twilight, into twilight and the sense of water peaceful and swift beyond.
В трамвае уже горело электричество, так что, пока проезжали под деревьями, не видно было ничего, кроме собственного моего лица и отраженья женщины – она сидела справа от прохода, и на макушке у нее торчала шляпа со сломанным пером; но кончились деревья, и опять стали видны сумерки, этот свет неизменного свойства, точно время и в самом деле приостановилось, и чуть за горизонтом – солнце, а вот и навес, где днем старик ел из кулька, и дорога уходит под сумерки, в сумерки, и за ними ощутима благодатная и быстрая вода.
Then the car went on, the draft building steadily up in the open door until it was drawing steadily through the car with the odor of summer and darkness except honeysuckle.
Трамвай тронулся, в незакрытую дверь все крепче тянет сквозняком, и вот уже он продувает весь вагон запахом лета и тьмы, но не жимолости.
Honeysuckle was the saddest odor of all, I think.
Запах жимолости был, по-моему, грустнее всех других.
I remember lots of them.
Я их множество помню.
Wistaria was one.
Скажем, запах глицинии.
On the rainy days when Mother wasn't feeling quite bad enough to stay away from the windows we used to play under it.
В ненастные дни – если мама не настолько плохо себя чувствовала, чтоб и к окну не подходить, – мы играли под шпалерой, увитой глициниями.
When Mother stayed in bed Dilsey would put old clothes on us and let us go out in the rain because she said rain never hurt young folks.
В постели мама – ну, тогда Дилси оденет нас во что похуже и выпустит под дождь: молодежи дождик не во вред, говаривала Дилси.
скачать в HTML/PDF
share