О чём вам не расскажет врач. Leana Wen - видеоролик

Изучайте английский язык с помощью параллельных субтитров ролика "О чём вам не расскажет врач". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Всего 269 книг и 1636 познавательных видеороликов в бесплатном доступе.

Вам было бы интересно знать, является ли ваш врач представителем фармацевтической компании? Или совместимы ли его взгляды с лечением, которое вы хотите получить? Сейчас, по крайней мере в Соединённых Штатах, ваш врач просто не расскажет вам об этом. Когда терапевт Леана Вэн попросила своих коллег-врачей открыться, реакция оказалась непредсказуемой.

They told me that I'm a traitor to my own profession,
that I should be fired,
have my medical license taken away,
that I should go back to my own country.
My email got hacked.
In a discussion forum for other doctors,
someone took credit for "Twitter-bombing" my account.
Now, I didn't know if this was a good or bad thing,
but then came the response:
"Too bad it wasn't a real bomb."
I never thought that I would do something
that would provoke this level of anger among other doctors.
Becoming a doctor was my dream.
I grew up in China,
and my earliest memories are of being rushed to the hospital
because I had such bad asthma that I was there nearly every week.
I had this one doctor, Dr. Sam, who always took care of me.
She was about the same age as my mother.
She had this wild, curly hair,
and she always wore these bright yellow flowery dresses.
She was one of those doctors who,
if you fell and you broke your arm,
she would ask you why you weren't laughing
because it's your humerus. Get it?
See, you'd groan,
but she'd always make you feel better after having seen her.
Well, we all have that childhood hero
that we want to grow up to be just like, right?
Well, I wanted to be just like Dr. Sam.
When I was eight, my parents and I moved to the U.S.,
and ours became the typical immigrant narrative.
My parents cleaned hotel rooms and washed dishes and pumped gas
so that I could pursue my dream.
Well, eventually I learned enough English,
and my parents were so happy
the day that I got into medical school and took my oath of healing and service.
But then one day, everything changed.
My mother called me to tell me that she wasn't feeling well,
she had a cough that wouldn't go away, she was short of breath and tired.
Well, I knew that my mother was someone who never complained about anything.
For her to tell me that something was the matter,
I knew something had to be really wrong.
And it was:
We found out that she had stage IV breast cancer,
cancer that by then had spread to her lungs, her bones, and her brain.
My mother was brave, though, and she had hope.
She went through surgery and radiation,
and was on her third round of chemotherapy
when she lost her address book.
She tried to look up her oncologist's phone number on the Internet
and she found it, but she found something else too.
On several websites,
he was listed as a highly paid speaker to a drug company,
and in fact often spoke on behalf
of the same chemo regimen that he had prescribed her.
She called me in a panic,
and I didn't know what to believe.
Maybe this was the right chemo regimen for her,
but maybe it wasn't.
It made her scared and it made her doubt.
When it comes to medicine,
having that trust is a must,
and when that trust is gone, then all that's left is fear.
There's another side to this fear.
As a medical student, I was taking care of this 19-year-old
who was biking back to his dorm
when he got struck and hit,
run over by an SUV.
He had seven broken ribs,
shattered hip bones,
and he was bleeding inside his belly and inside his brain.
Now, imagine being his parents
who flew in from Seattle, 2,000 miles away,
to find their son in a coma.
I mean, you'd want to find out what's going on with him, right?
They asked to attend our bedside rounds
where we discussed his condition and his plan,
which I thought was a reasonable request,
and also would give us a chance to show them
how much we were trying and how much we cared.
The head doctor, though, said no.
He gave all kinds of reasons.
Maybe they'll get in the nurse's way.
Maybe they'll stop students from asking questions.
He even said,
"What if they see mistakes and sue us?"
What I saw behind every excuse was deep fear,
and what I learned was that to become a doctor,
we have to put on our white coats,
put up a wall, and hide behind it.
There's a hidden epidemic in medicine.
Of course, patients are scared when they come to the doctor.
Imagine you wake up with this terrible bellyache,
you go to the hospital,
you're lying in this strange place, you're on this hospital gurney,
you're wearing this flimsy gown,
strangers are coming to poke and prod at you.
You don't know what's going to happen.
You don't even know if you're going to get the blanket you asked for 30 minutes ago.
But it's not just patients who are scared;
doctors are scared too.
We're scared of patients finding out who we are
and what medicine is all about.
And so what do we do?
We put on our white coats and we hide behind them.
Of course, the more we hide,
the more people want to know what it is that we're hiding.
The more fear then spirals into mistrust and poor medical care.
We don't just have a fear of sickness,
we have a sickness of fear.
Can we bridge this disconnect
between what patients need and what doctors do?
Can we overcome the sickness of fear?
Let me ask you differently:
If hiding isn't the answer, what if we did the opposite?
What if doctors were to become totally transparent with their patients?
Last fall, I conducted a research study to find out
what it is that people want to know about their healthcare.
I didn't just want to study patients in a hospital,
but everyday people.
So my two medical students, Suhavi Tucker and Laura Johns,
literally took their research to the streets.
They went to banks, coffee shops, senior centers,
Chinese restaurants and train stations.
What did they find?
Well, when we asked people,
"What do you want to know about your healthcare?"
people responded with what they want to know about their doctors,
because people understand health care
to be the individual interaction between them and their doctors.
When we asked, "What do you want to know about your doctors?"
people gave three different answers.
Some want to know that their doctor is competent
and certified to practice medicine.
Some want to be sure that their doctor is unbiased
and is making decisions based on evidence and science,
not on who pays them.
Surprisingly to us,
many people want to know something else about their doctors.
Jonathan, a 28-year-old law student,
says he wants to find someone who is comfortable with LGBTQ patients
and specializes in LGBT health.
Serena, a 32-year-old accountant,
says that it's important to her for her doctor to share her values
when it comes to reproductive choice and women's rights.
Frank, a 59-year-old hardware store owner,
doesn't even like going to the doctor
and wants to find someone who believes in prevention first,
but who is comfortable with alternative treatments.
One after another, our respondents told us
that that doctor-patient relationship is a deeply intimate one —
that to show their doctors their bodies
and tell them their deepest secrets,
they want to first understand their doctor's values.
Just because doctors have to see every patient
doesn't mean that patients have to see every doctor.
People want to know about their doctors first
so that they can make an informed choice.
As a result of this, I formed a campaign,
Who's My Doctor?
that calls for total transparency in medicine.
Participating doctors voluntarily disclose
on a public website
not just information about where we went to medical school
and what specialty we're in,
but also our conflicts of interest.
We go beyond the Government in the Sunshine Act
about drug company affiliations,
and we talk about how we're paid.
Incentives matter.
If you go to your doctor because of back pain,
you might want to know he's getting paid 5,000 dollars to perform spine surgery
versus 25 dollars to refer you to see a physical therapist,
or if he's getting paid the same thing no matter what he recommends.
Then, we go one step further.
We add our values when it comes to women's health,
LGBT health, alternative medicine,
preventive health, and end-of-life decisions.
We pledge to our patients that we are here to serve you,
so you have a right to know who we are.
We believe that transparency can be the cure for fear.
I thought some doctors would sign on and others wouldn't,
but I had no idea of the huge backlash that would ensue.
Within one week of starting Who's My Doctor?
Medscape's public forum
and several online doctors' communities
had thousands of posts about this topic.
Here are a few.
From a gastroenterologist in Portland:
"I devoted 12 years of my life to being a slave.
I have loans and mortgages.
I depend on lunches from drug companies to serve patients."
Well, times may be hard for everyone,
but try telling your patient
making 35,000 dollars a year to serve a family of four
that you need the free lunch.
From an orthopedic surgeon in Charlotte:
"I find it an invasion of my privacy to disclose where my income comes from.
My patients don't disclose their incomes to me."
But your patients' sources of income don't affect your health.
From a psychiatrist in New York City:
"Pretty soon we will have to disclose whether we prefer cats to dogs,
what model of car we drive,
and what toilet paper we use."
Well, how you feel about Toyotas or Cottonelle
won't affect your patients' health,
but your views on a woman's right to choose
and preventive medicine and end-of-life decisions just might.
And my favorite, from a Kansas City cardiologist:
"More government-mandated stuff?
Dr. Wen needs to move back to her own country."
Well, two pieces of good news.
First of all, this is meant to be voluntary and not mandatory,
and second of all, I'm American and I'm already here.
(Laughter) (Applause)
Within a month, my employers were getting calls
asking for me to be fired.
I received mail at my undisclosed home address
with threats to contact the medical board to sanction me.
My friends and family urged me to quit this campaign.
After the bomb threat, I was done.
But then I heard from patients.
Over social media, a TweetChat,
which I'd learned what that was by then,
generated 4.3 million impressions,
and thousands of people wrote to encourage me to continue.
They wrote with things like,
"If doctors are doing something they're that ashamed of,
they shouldn't be doing it."
"Elected officials have to disclose campaign contributions.
Lawyers have to disclose conflicts of interests.
Why shouldn't doctors?"
And finally, many people wrote and said,
"Let us patients decide
what's important when we're choosing a doctor."
In our initial trial,
over 300 doctors have taken the total transparency pledge.
What a crazy new idea, right?
But actually, this is not that new of a concept at all.
Remember Dr. Sam, my doctor in China,
with the goofy jokes and the wild hair?
Well, she was my doctor,
but she was also our neighbor
who lived in the building across the street.
I went to the same school as her daughter.
My parents and I trusted her
because we knew who she was and what she stood for,
and she had no need to hide from us.
Just one generation ago, this was the norm in the U.S. as well.
You knew that your family doctor was the father of two teenage boys,
that he quit smoking a few years ago,
that he says he's a regular churchgoer,
but you see him twice a year: once at Easter
and once when his mother-in-law comes to town.
You knew what he was about,
and he had no need to hide from you.
But the sickness of fear has taken over,
and patients suffer the consequences.
I know this firsthand.
My mother fought her cancer for eight years.
She was a planner,
and she thought a lot about how she wanted to live
and how she wanted to die.
Not only did she sign advance directives,
she wrote a 12-page document about how she had suffered enough,
how it was time for her to go.
One day, when I was a resident physician,
I got a call to say that she was in the intensive care unit.
By the time I got there, she was about to be intubated
and put on a breathing machine.
"But this is not what she wants," I said, "and we have documents."
The ICU doctor looked at me in the eye,
pointed at my then 16-year-old sister, and said,
"Do you remember when you were that age?
How would you have liked to grow up without your mother?"
Her oncologist was there too, and said,
"This is your mother.
Can you really face yourself for the rest of your life
if you don't do everything for her?"
I knew my mother so well.
I understood what her directives meant so well,
but I was a physician.
That was the single hardest decision I ever made,
to let her die in peace,
and I carry those words of those doctors with me
every single day.
We can bridge the disconnect
between what doctors do and what patients need.
We can get there, because we've been there before,
and we know that transparency gets us to that trust.
Research has shown us that openness also helps doctors,
that having open medical records,
being willing to talk about medical errors,
will increase patient trust,
improve health outcomes,
and reduce malpractice.
That openness, that trust,
is only going to be more important
as we move from the infectious to the behavioral model of disease.
Bacteria may not care so much about trust and intimacy,
but for people to tackle the hard lifestyle choices,
to address issues like smoking cessation,
blood-pressure management and diabetes control,
well, that requires us to establish trust.
Here's what other transparent doctors have said.
Brandon Combs, an internist in Denver:
"This has brought me closer to my patients.
The type of relationship I've developed —
that's why I entered medicine."
Aaron Stupple, an internist in Denver:
"I tell my patients that I am totally open with them.
I don't hide anything from them.
This is me. Now tell me about you.
We're in this together."
May Nguyen, a family physician in Houston:
"My colleagues are astounded by what I'm doing.
They ask me how I could be so brave.
I said, I'm not being brave,
it's my job."
I leave you today with a final thought.
Being totally transparent is scary.
You feel naked, exposed and vulnerable,
but that vulnerability, that humility,
it can be an extraordinary benefit to the practice of medicine.
When doctors are willing to step off our pedestals,
take off our white coats,
and show our patients who we are and what medicine is all about,
that's when we begin to overcome the sickness of fear.
That's when we establish trust.
That's when we change the paradigm of medicine
from one of secrecy and hiding
to one that is fully open and engaged
for our patients.
Thank you.
Мне сказали, что я предала свою профессию,
что меня надо уволить,
лишить медицинской лицензии,
сказали, что мне надо убираться обратно в мою страну.
Мою электронную почту взломали.
На врачебном форуме
кто-то признался в «бомбардировке»
моего Twitter-аккаунта.
Я не знала, хорошо это или плохо,
пока мне не ответили:
«Жаль, что это была ненастоящая бомба».
Я никогда не думала, что совершу что-то,
способное спровоцировать
так много возмущения среди других врачей.
Я всегда мечтала стать врачом.
Я выросла в Китае и помню, как с раннего детства
меня практически каждую неделю
увозили в больницу
из-за очередного жуткого приступа астмы.
Мой врач, доктор Сэм,
всегда заботилась обо мне.
Она была одного возраста с моей матерью.
У неё были густые вьющиеся волосы,
и она всегда ходила в ярко-жёлтых платьях в цветочек.
Она была из тех докторов, которые,
если вы, падая, ломали себе руку,
удивлялись, почему вы не смеётесь, —
ведь это ваше плечо. Понимаете?
humor (юмор) - humerus (плечевая кость)
Вы могли стонать от боли,
но после приёма у неё
всегда становилось лучше.
У всех нас есть герой детства,
на которого мы бы хотели походить, когда вырастем, не так ли?
Я хотела быть как доктор Сэм.
Когда мне было восемь,
мы с родителями переехали в Штаты
и зажили как обычные иммигранты.
Мои родители убирали гостиничные номера,
мыли посуду и заливали бензин в баки, только для того,
чтобы я смогла осуществить свою мечту.
Наконец, я овладела английским в достаточной мере.
Мои родители были так счастливы,
когда я поступила на медицинский факультет
и принесла клятву лечить и служить.
Но однажды всё изменилось.
Моя мама позвонила мне и сказала, что ей плохо,
что она кашляет не переставая,
что ей тяжело дышать и что она устала.
Я знала, что моя мама была не из тех,
кто жалуется.
Раз она сказала, что что-то случилось,
значит, случилось что-то по-настоящему страшное.
Так и было.
Оказалось, что у неё рак груди четвёртой стадии,
который распространился
на её лёгкие, кости и мозг.
Мама мужественно держалась и верила.
Она прошла через операцию, облучение
и в третий раз проходила химиотерапию,
когда вдруг она потеряла свою адресную книгу.
Она пыталась найти телефон
своего онколога в интернете, и нашла его.
Но она нашла кое-что ещё.
На нескольких сайтах он значился в списке
высоко оплачиваемых представителей фармацевтической компании
и часто выступал в пользу той же схемы
применения лекарств при химиотерапии,
которую он прописал ей.
Она позвонила мне в панике,
и я не знала, чему верить.
Может, этот режим химиотерапии подходил ей,
а может и нет.
Это испугало её и подорвало её доверие.
Когда дело касается медицины,
доверие обязательно,
и, когда оно пропадает, всё, что остаётся, — это страх.
Есть и другая сторона этого страха.
Будучи студенткой, я ухаживала
за 19-летним подростком,
который был сбит внедорожником,
когда он возвращался в общежитие
на своём мотоцикле.
У него были сломаны семь рёбер,
раздроблены тазовые кости,
были внутренние кровотечения в животе и мозгу.
Представьте, что вы его родители,
и вы пролетели 3 000 км из Сиэтла,
чтобы обнаружить своего сына в коме.
Вы бы хотели разобраться, что с ним происходит, не так ли?
Они попросили разрешения присутствовать во время обхода больных,
где мы обсуждали его состояние и план лечения,
что казалось мне приемлемой просьбой
и, кроме того, показало бы
наши старания
и заботу.
Но главврач сказал «нет».
И привёл тысячу причин.
Может, они буду мешать медсёстрам.
Может, из-за них студенты перестанут задавать вопросы.
Он даже сказал:
«А что, если они увидят наши ошибки и засудят нас?»
За каждым предлогом
я увидела глубокий страх,
и я поняла, что,
чтобы стать доктором,
надо надеть белые халаты,
выстроить вокруг себя стену и прятаться за ней.
Медицина охвачена скрытой эпидемией.
Разумеется, пациенты боятся врачей. Не так ли?
Представьте, что утром у вас сильно заболел живот,
вы идёте в больницу,
лежите в странном месте,
вас везут на медицинской каталке,
на вас надета тонкая сорочка,
какие-то люди тычут в вас пальцами и инструментами.
Вы не знаете, что будет дальше.
Вы даже не знаете,
принесут ли вам плед, который вы попросили полчаса назад.
Но не только пациентам страшно.
Доктора также пребывают в страхе.
Мы боимся, что пациенты узнают, кто мы на самом деле
и что представляет собой медицина.
И что мы делаем?
Мы надеваем белые халаты и прячемся за ними.
Естественно, чем больше мы прячемся,
тем больше им хочется узнать, что мы скрываем.
Тем сильнее страх порождает недоверие и плохое медобслуживание.
Нами не просто овладел страх болезни, —
мы больны страхом.
Может ли мы уменьшить разрыв
между нуждами пациентов
и тем, что делают врачи?
Можем ли мы преодолеть болезнь страха?
Давайте я спрошу иначе:
если скрытность не помогает,
то, может, попробовать открыться?
Что, если доктора стали бы
предельно откровенными со своими пациентами?
Прошлой осенью я проводила исследование, чтобы выяснить,
что люди хотят знать о своём медицинском обслуживании.
Я хотела узнать мнение не только пациентов,
но и обычных людей.
Две моих студентки Сухави Такер и Лора Джонс
проводили исследование на улицах города.
Они побывали в банках, кафе, домах престарелых,
китайских ресторанах и на вокзалах.
Что они выяснили?
Когда мы спрашивали:
«Что бы вы хотели знать о своём медобслуживании?»,
люди говорили,
что бы они хотели знать о своём враче,
потому что для них медобслуживание —
это их личное взаимодействие с врачом.
Когда мы спрашивали, что бы они хотели знать
о лечащем враче, они давали три ответа.
Кого-то интересовал уровень компетентности врача
и наличие у него медицинской лицензии.
Кто-то хотел быть уверенным в том,
что его врач принимает беспристрастные решения,
основанные на данных и научных доказательствах,
и не зависящие от того, кто им платит.
К нашему удивлению,
многих интересовали
и другие вопросы.
Джонатан, 28-летний студент юридического факультета,
признался, что хотел бы найти врача,
лояльно относящегося к ЛГБТК-пациентам
и специализирующегося на здоровье ЛГБТ-группы.
Сирина, 32-летний бухгалтер,
сказала, что ей нужен врач,
который бы разделял её мнение касательно
репродуктивного выбора и прав женщин.
Фрэнк, 59-летний владелец магазина хозяйственных товаров,
вообще не любит ходить по врачам
и хотел бы разыскать врача,
способного предупредить болезнь
и спокойно относящегося к альтернативной медицине.
Один за одним опрашиваемые утверждали,
что отношения между пациентом и врачом
имеют интимный характер.
Прежде чем показать своё тело
и открыть самое сокровенное,
они должны понять, каких принципов придерживается их врач.
То, что врачи обязаны осматривать каждого пациента,
не означает, что пациенты должны обращаться к любому врачу.
Люди хотят получить информацию о враче,
прежде чем остановить свой выбор на нём.
После исследования я организовала кампанию
«Кто мой врач?»,
выступающую за полную открытость в медицине.
Участвующие в ней врачи добровольно раскрыли
на сайте в открытом доступе
не только информацию о том, где они учились на врачей
и какую специализацию имеют,
но и касающуюся конфликта интересов.
Мы пошли дальше закона, принятого государством в 1976 году
о связи с фармацевтическими компаниями,
и говорим о том, кто нам платит.
Имеет значение способ оплаты.
Если вы идёте к врачу из-за боли в спине,
возможно, вам захочется знать,
заплатят ли ему 5 тысяч долларов за операцию
или 25 долларов за направление к физиотерапевту
или ему заплатят ровно столько же
вне зависимости от назначенного лечения.
Мы идём дальше.
Здоровье женщин и ЛГБТ групп, альтернативная медицина,
профилактика заболеваний и решения о прерывании жизни
являются для нас приоритетными вопросами.
Мы обещаем нашим пациентам
служить им,
поэтому они имеют право знать о нас всё.
Мы верим, что открытость может вылечить страх.
Я думала, кто-то из врачей
будет участвовать в кампании, а кто-то нет,
но не подозревала, какую ответную реакцию это может за собой повлечь.
В течение первой недели кампании «Кто мой врач?»
на форуме Medscape
и в других медицинских онлайн-сообществах
были размещены тысячи сообщений на эту тему.
Вот некоторые из них.
От гастроэнтеролога из Портленда:
«Двенадцать лет своей жизни я посвятил добровольному рабству.
Мне надо выплачивать кредиты и ипотеку.
Чтобы работать, я должен принимать подачки от фармацевтических компаний».
Порой каждому бывает трудно,
но попробуй рассказать пациенту
с годовым доходом в 35 тысяч долларов и семьёй из четырёх человек,
что вы нуждаетесь в подачке.
От хирурга-ортопеда из Шарлотт:
«Я считаю, что разглашение источника дохода является
вторжением в личное пространство.
Мои пациенты не рассказывают мне о своих источниках дохода».
Но доходы ваших пациентов
не влияют на ваше здоровье.
От психиатра из Нью-Йорка:
«Скоро нам придётся сообщать,
нравятся ли нам кошки или собаки,
на какой машине мы ездим
и какой туалетной бумагой пользуемся».
Ну, ваше мнение о Тойоте или Коттонель
не повлияют на здоровье пациента,
но ваше отношение к правам женщин,
профилактике заболеваний и отношение к прерыванию жизни — могут.
И, моё любимое, от кардиолога из Канзаса:
«Ещё одна государственная приказная ерунда?
Пускай доктор Вэн уезжает обратно домой».
Итак, две хорошие новости.
Во-первых, кампания осуществляется
на добровольных началах,
и во-вторых, я американка,
и я уже дома.
(Смех) (Аплодисменты)
В течение месяца моим работодателям звонили
с просьбой уволить меня.
На свой необъявленный домашний адрес
я получила письмо
с угрозами применения ко мне медицинским сообществом санкций.
Мои друзья и семья просили меня прекратить кампанию.
После угрозы бомбой я сдалась.
Но потом ко мне обратились пациенты.
В социальной сети, TweetChat,
с которой я была уже знакома,
набралось 4,3 миллиона ответов,
и тысячи людей писали мне
с поддержкой продолжать кампанию.
И они писали вот что:
«Если врачи стыдятся
своих поступков,
они не должны совершать их».
«Чиновники обязаны раскрывать источники финансирования кампаний.
Юристы — конфликты интересов.
Почему врачи не должны?»
И наконец, большинство написало:
«Предоставьте нам, пациентам, решать,
что для нас важно при выборе врача».
На начальном этапе
более 300 врачей обязались придерживаться
полной откровенности с пациентами.
Сумасшедшая новая идея, не так ли?
Но вообще-то никакая она не новая.
Помните доктора Сэм, врача из Китая,
со странными шутками и пышной причёской?
Она была не только моим врачом,
но и нашей соседкой,
проживающей в доме напротив.
Мы ходили в одну школу с её дочерью.
Мои родители и я доверяли ей,
потому что знали, кем она была и за что боролась,
и ей не надо было прятать это от нас.
Всего одно поколение назад
это было нормальным и в Штатах.
Вы знали, что у вашего врача
двое сыновей-подростков,
что пару лет назад он бросил курить,
что он примерный прихожанин,
хотя ходит в церковь дважды в году —
на Пасху и когда его тёща приезжает.
Вы знали, что это за человек,
и ему не надо было прятаться от вас.
Но страх взял над нами верх,
и пациенты страдают от последствий.
Я знаю это не понаслышке.
Моя мама боролась с раком в течение восьми лет.
Она любила строить планы на будущее
и часто думала о жизни и смерти.
Она не просто подписала заблаговременное распоряжение.
В документе в 12 страниц она написала,
что настрадалась вдоволь
и что пришло время ей уйти.
Однажды, когда я ещё была врачом-стажёром,
мне позвонили и сказали, что она находится в реанимации.
К моменту моего прихода её уже почти интубировали и подключили
к аппарату искусственной вентиляции лёгких.
«Но она не хотела этого, — сказала я, — и у нас есть документы».
Врач-реаниматолог посмотрел на меня,
указал на мою 16-летнюю сестру и сказал:
«Ты помнишь себя в её возрасте?
Тебе бы хотелось расти без матери?»
Её онколог тоже был там и сказал:
«Это твоя мать.
Сможешь ли ты жить с осознанием того,
что не сделала для неё всё возможное?»
Я так хорошо знала свою маму.
Я прекрасно понимала, что означали её требования,
но я была терапевтом.
Это решение было самым сложным в моей жизни —
позволить ей спокойно умереть,
и я вспоминаю слова тех врачей
каждый день.
Мы можем преодолеть пропасть
между трудом врача и нуждами пациента.
Мы можем добиться этого, потому что мы делали это раньше,
и мы знаем, что откровенность — это путь к доверию.
Исследования показали, что открытость помогает и врачам,
что открытая история болезни
и свобода говорить о медицинских ошибках
повышают доверие пациента,
положительно сказываются на здоровье
и сокращают количество врачебных ошибок.
Эта открытость, доверие
становятся ещё важнее,
когда мы переходим от инфекционных
к поведенческим моделям заболевания.
Может, бактерии и не заботятся
о доверии и близости,
но, чтобы заставить людей,
нуждающихся в радикальной смене образа жизни,
отказаться от курения,
следить за кровеносным давлением и контролировать диабет
необходимо доверие.
Вот что другие открывшиеся доктора написали.
Брендон Комбс, терапевт из Денвера:
«Это сблизило меня с пациентами.
Отношения, которых я добился, —
для этого я начал заниматься медициной».
Эрон Стаппл, терапевт из Денвера:
«Я говорю своим пациентам, что я совершенно открыт перед ними.
Я ничего не скрываю от них.
Это я. Теперь расскажите мне про себя.
Мы участвуем в этом вместе».
Мэй Ньюэ, семейный терапевт из Хьюстона:
«Мои коллеги поражены тем, что я делаю.
Они спрашивают, как я могу быть столь мужественной.
Я говорю, что я не мужественна.
Я выполняю свою работу».
Я закончу последней мыслью.
Быть полностью откровенным страшно.
Вы чувствуете себя незащищённым и уязвимым,
но эта уязвимость, унижение
могут быть невероятно полезными для медицинской практики.
Когда врачи готовы сойти с пьедестала,
снять белые халаты,
и рассказать пациентам о себе
и о медицине, —
вот когда мы начинаем преодолевать страх.
Вот когда мы устанавливаем доверие.
Вот когда мы меняем парадигму медицины,
от секретов и скрытности
до полной открытости и вовлечённости.