7#

Двенадцать стульев. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Двенадцать стульев". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Аналог метода Ильи Франка по изучению английского языка. Всего 815 книг и 2622 познавательных видеоролика в бесплатном доступе.

страница 112 из 302  ←предыдущая следующая→ ...

On their right towered the heraldic birds of Yaroslavl Station.
Справа от них были геральдические курочки Ярославского вокзала.
Directly in front of them was October Station, painted in two colours dully reflecting the light.
Прямо против них – тускло поблескивал Октябрьский вокзал, выкрашенный масляной краской в два цвета.
The clock showed five past ten.
Часы на нем показывали пять минут одиннадцатого.
The clock on top of the Yaroslavl said exactly ten o'clock.
На часах Ярославского вокзала было ровно десять.
Looking up at the Ryazan Station clock, with its zodiac dial, the travellers noted that it was five to ten.
А посмотрев на темно-синий, украшенный знаками зодиака, циферблат Рязанского вокзала, путешественники заметили, что часы показывали без пяти десять.
"Very convenient for dates," said Ostap.
"You always have ten minutes' grace."
– Очень удобно для свиданий! – сказал Остап. – Всегда есть десять минут форы.
– Мы куда теперь?
В гостиницу? – спросил Воробьянинов, сходя с вокзальной паперти и трусливо озираясь.
– Здесь в гостиницах, – сообщил Остап, – живут только граждане, приезжающие по командировкам, а мы, дорогой товарищ, частники.
Мы не любим накладных расходов.
Остап подошел к извозчику, молча уселся и широким жестом пригласил Ипполита Матвеевича.
– На Сивцев Вражек! – сказал он. – Восемь гривен.
Извозчик обомлел.
Завязался нудный спор, в котором часто упоминались цены на овес и ключ от квартиры, где деньги лежат.
The coachman made a kissing sound with his lips and they passed under the bridge.
A majestic panorama of the capital unfolded before them.
Наконец извозчик издал губами звук поцелуя, проехали под мостом, и перед путниками развернулась величественная панорама столичного города.
Подле реставрированных тщанием Главнауки Красных ворот расположились заляпанные известкой маляры со своими саженными кистями, плотники с пилами, штукатуры и каменщики.
Они плотно облепили угол Садово-Спасской.
– Запасный дворец, – заметил Ипполит Матвеевич, глядя на длинное белое с зеленым здание по Новой Басманной.
– Работал я и в этом дворце, – сказал Остап, – он, кстати, не дворец, а НКПС.
Там служащие, вероятно, до сих пор носят эмалевые нагрудные знаки, которые я изобрел и распространял.
А вот и Мясницкая.
Замечательная улица.
Здесь можно подохнуть с голоду.
Не будете же вы есть на первое шарикоподшипники, а на второе мельничные жернова.
Тут ничем другим не торгуют.
– Тут и раньше так было.
Хорошо помню.
Я заказывал на Мясницкой громоотвод для своего старгородского дома.
Когда проезжали Лубянскую площадь, Ипполит Матвеевич забеспокоился.
"Where are we going, by the way?"
Ippolit Matveyevich asked.
– Куда мы, однако, едем? – спросил он.
"To visit nice people," Ostap replied.
"There are masses of them in Moscow and they're all my friends."
– К хорошим людям, – ответил Остап, – в Москве их масса.
И все мои знакомые.
"And we're staying with them?"
– И мы у них остановимся?
"It's a hostel.
– Это общежитие.
If we can't stay with one, we can always go to another."
Если не у одного, то у другого место всегда найдется.
В сквере против Большого театра уже торчала пальмочка, объявляя, всем гражданам, что лето уже наступило и что желающие дышать свежим воздухом должны немедленно уехать не менее чем за две тысячи верст.
В академических театрах была еще зима.
Зимний сезон был в разгаре.
На афишных тумбах были налеплены афиши о первом представлении оперы
«Любовь к трем апельсинам», о последнем концерте перед отъездом за границу знаменитого тенора Дмитрия Смирнова и о всемирно известном капитане с его шестьюдесятью крокодилами в первом Госцирке.
On Hunter's Row there was confusion.
В Охотном ряду было смятение.
Unlicensed hawkers were running about in disorder like geese, with their trays on their heads.
Врассыпную, с лотками на головах, бежали, как гуси, беспатентные лоточники.
A militiaman trotted along lazily after them.
За ними лениво трусил милиционер.
Some waifs were sitting beside an asphalt vat, breathing in the pleasant smell of boiling tar.
Беспризорные сидели возле асфальтового чана и с наслаждением вдыхали запах кипящей смолы.
На углу Охотного и Тверской беготня экипажей, как механических, так и приводимых в движение конной тягой, была особенно бурной.
Дворники поливали мостовые и тротуары из тонких, как краковская колбаса, шлангов.
Со стороны Моховой выехал ломовик, груженный фанерными ящиками с папиросами
«Наша марка».
– Уважаемый! – крикнул он дворнику. – Искупай лошадь!
Дворник любезно согласился и перевел струю на рыжего битюга.
Битюг нехотя остановился и, плотно упершись передними ногами, позволил себя купать.
Из рыжего он превратился в черного и сделался похожим на памятник некой лошади.
Движение конных и механических экипажей остановилось.
Купающийся битюг стоял на самом неудобном месте.
По всей Тверской, Охотному ряду, Моховой и даже Театральной площади машины переменяли скорость и останавливались.
Место происшествия со всех сторон окружали очереди автобусов.
Шоферы дышали горячим бензином и гневом.
Зеркальные дверцы их кабинок распахивались, и оттуда несся крик.
– Чего стал? – кричали с четырех сторон.
– Дай лошадь искупать! – огрызался возчик.
– Да проезжай ты, говорят тебе, ворона!
Собралась большущая толпа.
– Что случилось?
Образовалась такая большая пробка, что движение застопорилось даже на Лубянской площади.
Дворник давно уже перестал поливать лошадь, и освежившийся битюг успел обсохнуть и покрыться пылью; но пробка все увеличивалась.
Выбраться из всей этой каши возчик не мог, и битюг все еще стоял поперек улицы.
Посреди содома находились концессионеры.
Остап, стоя в пролетке, как брандмейстер, мчащийся на пожар, отпускал сардонические замечания и нетерпеливо ерзая ногами.
They came out on Arbat Square, passed along Prechistenka Boulevard, and, turning right, stopped in a small street called Sivtsev Vrazhek.
Через полчаса движение было урегулировано, и путники через Воздвиженку выехали на Арбатскую площадь, проехали по Пречистенскому бульвару и, свернув направо, очутились на Сивцевом Вражке.
– Направо, к подъезду, – сказал Остап. – Вылезайте, Конрад Карлович, приехали!
"What building is that?"
Ippolit Matveyevich asked.
– Что это за дом? – спросил Ипполит Матвеевич.
Ostap looked at the pink house with a projecting attic and answered:
Остап посмотрел на розовый домик с мезонином и ответил:
"The Brother Berthold Schwartz Hostel for chemistry students."
– Общежитие студентов-химиков, имени монаха Бертольда Шварца.
"Was he really a monk? "
– Неужели монаха?
"No, no I'm only joking.
– Ну, пошутил, пошутил.
It's the Semashko hostel."
Имени товарища Семашко.
As befits the normal run of student hostels in Moscow, this building had long been lived in by people whose connections with chemistry were somewhat remote.
Как и полагается рядовому студенческому общежитию в Москве, общежитие студентов-химиков давно уже было заселено людьми, имеющими к химии довольно отдаленное отношение.
The students had gone their ways; some of them had completed their studies and gone off to take up jobs, and some had been expelled for failing their exams.
It was the latter group which, growing in number from year to year, had formed something between a housing co-operative and a feudal settlement in the little pink house.
Студенты расползлись.
Часть из них окончила курс и разъехалась по назначениям, часть была исключена за академическую неуспешность, и именно эта часть, год из году возрастая, образовала в розовом домике нечто среднее между жилтовариществом и феодальным поселком.
скачать в HTML/PDF
share
основано на 3 оценках: 4 из 5 1