StudyEnglishWords

7#

Двенадцать стульев. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Двенадцать стульев". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Всего 556 книг и 1797 познавательных видеороликов в бесплатном доступе.

страница 110 из 302  ←предыдущая следующая→ ...

But there is one thing that they do not know.
И одного она не знает.
Не знает и не может узнать.
They do not know how many chairs there are in the USSR.
Она не знает, сколько в СССР стульев.
There are many chairs.
Стульев очень много.
The census calculated the population of the Union Republics at a hundred and forty-three million people.
Последняя статистическая перепись определила численность населения союзных республик в 143 миллиона человек.
If we leave aside ninety million peasants who prefer benches, boards and earthen seats, and in the east of the country, shabby carpets and rugs, we still have fifty million people for whom chairs are objects of prime necessity in their everyday lives.
Если отбросить 90 миллионов крестьян, предпочитающих стульям лавки, полати, завалинки, а на востоке – истертые ковры и паласы, – то все же останется 53 миллиона человек, в домашнем обиходе которых стулья являются предметами первой необходимости.
If we take into account possible errors in calculation and the habit of certain citizens in the Soviet Union of sitting on the fence, and then halve the figure just in case, we find that there cannot be less than twenty-six and a half million chairs in the country.
Если же принять во внимание возможные просчеты в исчислениях и привычку некоторых граждан Союза сидеть между двух стульев, то, сократив на всякий случай общее число вдвое, найдем, что стульев в стране должно быть не менее 26 1/2 миллионов.
To make the figure truer we will take off another six and a half million.
Для верности откажемся еще от 6 1/2 миллионов.
The twenty million left is the minimum possible number.
Оставшиеся двадцать миллионов будут числом минимальным.
Amid this sea of chairs made of walnut, oak, ash, rosewood, mahogany and Karelian birch, amid chairs made of fir and pine-wood, the heroes of this novel are to find one Hambs walnut chair with curved legs, containing Madame Petukhov's treasure inside its chintz-upholstered belly.
Среди этого океана стульев, сделанных из ореха, дуба, ясеня, палисандра, красного дерева и карельской березы, среди стульев еловых и сосновых – герои романа должны найти ореховый гамбсовский стул с гнутыми ножками, таящий в своем, обитом английским ситцем, брюхе сокровища мадам Петуховой.
The concessionaires lay on the upper berths still asleep as the train cautiously crossed the Oka river and, increasing its speed, began nearing Moscow.
Герои романа в одних носках лежали на верхних полках и еще спали, когда поезд осторожно перешел Оку и, усилив ход, стал приближаться к Москве.
Неяркое московское небо было обложено по краям лепными облаками.
Трамваи визжали на поворотах так естественно, что, казалось, будто визжит не вагон, а сам кондуктор, приплюснутый совработниками к табличке
«Курить и плевать воспрещается».
Курить и плевать воспрещалось, но толкать кондуктора в живот, дышать ему в ухо и придираться к нему без всякого повода, очевидно, не воспрещалось.
И этим спешили воспользоваться все.
Был критический час.
Земные и неземные создания спешили на службу.
Мелкая птичья шушера, покрытая первой майской пылью, буянила на деревьях.
У Дома Народов трамваи высаживали граждан и облегченно уносились дальше.
С трех сторон к Дому Народов подходили служащие и исчезали в трех подъездах.
Дом стоял большим белым пятиэтажным квадратом, прорезанным тысячью окон.
По этажам и коридорам топали ноги секретарей, машинисток, управделов, экспедиторов с нагрузкой, репортеров, курьерш и поэтов.
Весь служебный люд неторопливо принимался вершить обычные и нужные дела, за исключением поэтов, которые разносили стихи по редакциям ведомственных журналов.
Дом Народов был богат учреждениями и служащими.
Учреждений было больше, чем в уездном городе домов.
На втором этаже версту коридора занимала редакция и контора большой ежедневной газеты
«Станок».
Окна редакции выходили на внутренний двор, где по кругу спортивной площадки носился стриженый физкультурник в голубых трусиках и мягких туфлях, тренируясь в беге.
Еще не загоревшие белые ноги его мелькали между деревьями.
В редакционных комнатах происходили короткие стычки между сотрудниками.
Выясняли очередность ухода в отпуск.
С криками:
«Бархатный сезон» – все поголовно сотрудники выражали желание взять отпуск исключительно в августе.
Когда председатель месткома был доведен претензиями до изнурения, репортер Персицкий с сожалением оторвался от телефона, по которому узнавал о достижениях акционерного общества
«Меринос», и заявил:
– А я не поеду в августе.
Запишите меня на июнь.
В августе малярия.
– Ну вот и хорошо, – сказал председатель.
Но тут все сотрудники тоже перенесли свои симпатии на июнь.
Председатель в раздражении бросил список и ушел.
К Дому Народов подъехал на извозчике модный писатель Агафон Шахов.
Стенной спиртовой термометр показывал 18 градусов тепла, на Шахове было мохнатое демисезонное пальто, белое кашне, каракулевая шапка с проседью и большие полуглубокие калоши – Агафон Шахов заботливо оберегал свое здоровье.
Лучшим украшением лица Агафона Шахова была котлетообразная бородка.
Полные щеки цвета лососиного мяса были прекрасны.
Глаза смотрели почти мудро.
Писателю было под сорок.
Писать и печататься он начал с 15 лет, но только в позапрошлом году к нему пришла большая слава.
Это началось тогда, когда Агафон Шахов стал писать романы с психологией и выносить на суд читателя разнообразные проблемы.
Перед читателями, а главным образом, читательницами замелькали проблемы в красивых переплетах, с посвящениями на особой странице:
«Советской молодежи»,
«Вузовцам московским посвящаю»,
«Молодым девушкам».
Проблемы были такие: пол и брак, брак и любовь, любовь и пол, пол и ревность, ревность и любовь, брак и ревность.
Спрыснутые небольшой дозой советской идеологии, романы получили обширный сбыт.
С тех пор Шахов стал часто говорить, что его любят студенты.
Однако вечно питаться браком и ревностью оказалось затруднительным.
Критика зашипела и стала обращать внимание писателя на узость его тем.
Шахов испугался.
И погрузился в газеты.
В страхе он сел было за роман, трактующий о снижении накладных расходов, и даже написал восемьдесят страниц в три дня.
Но в развернувшуюся любовную передрягу ответственного работника с тремя дамочками не смог вставить ни одного слова о снижении накладных расходов.
Пришлось бросить.
Однако восьмидесяти страниц было жалко, и Шахов быстро перешел на проблему растрат.
Ответственный работник был обращен в кассира, а дамочки оставлены.
Над характером кассира Шахов потрудился и наградил его страстями римского императора Нерона.
Роман был написан в две недели и через полтора месяца увидел свет.
Слезши с извозчика у Дома Народов, Шахов любовно ощупал в кармане новенькую книжку и пошел в подъезд.
По дороге писатель все время посматривал на задники своих калош – не стерлись ли.
Он подошел к клетке лифта и стал ждать.
Подняться ему нужно было только на второй этаж, но он берег здоровье, да и лифт в Доме Народов полагался бесплатно.
Шахов вошел в отдел быта редакции
«Станка», в котором часто печатался, и, ни с кем не поздоровавшись, спросил:
– Платят у вас сегодня?
Ну и хорошо.
А что, «милостивый государь» еще не растратился?
«Милостивым государем» в редакции и конторе звали кассира Асокина.
С него Шахов писал своего героя, и вся редакция, включая самого кассира, знала это.
Сотрудники отрицательно замотали головами.
Шахов пошел в кассу получать деньги за рассказ.
– Здравствуй, «милостивый государь», – сказал писатель, – ты, я слышал, деньги даешь сегодня.
– Даю, Агафон Васильевич.
Кассир просунул в окошечко ведомость и химический карандаш.
– Вы, я слышал, произведение новое написали?
Ребята рассказывали.
– Написал.
– Меня, говорят, описали?
– Ты там самый главный.
Кассир обрадовался.
– Так вы хоть дайте почитать, раз все равно описали.
Шахов достал свежую книжку и тем же карандашом, которым он расписывался в ведомости, надписал на титульном листе:
«Тов.
Асокину, дружески.
Агафон Шахов».
– На, читай.
Тираж десять тысяч.
Вся Россия тебя знать будет.
Кассир благоговейно принял книгу и положил ее в несгораемый шкаф на пачки червонцев.
CHAPTER SIXTEEN
Глава XVIII
THE BROTHER BERTHOLD SCHWARTZ HOSTEL
Общежитие имени монаха Бертольда Шварца
Leaning against one another, Ippolit Matveyevich and Ostap stood at the open window of the unupholstered railway carriage and gazed at the cows slowly descending the embankment, the pine needles and the plank platforms of the country stations.
Ипполит Матвеевич и Остап, напирая друг на друга, стояли у открытого окна жесткого вагона и внимательно смотрели на коров, медленно сходивших с насыпи, на хвою, на дощатые дачные платформы.
The traveller's stories had all been told.
Все дорожные анекдоты были уже рассказаны.
Tuesday's copy of the, Stargorod Truth had been read right through, including the advertisements, and was now covered in grease spots.
«Старгородская правда» от вторника прочитана до объявлений и покрыта масляными пятнами.
The chickens, eggs and olives had all been consumed.
Все цыплята, яйца и маслины были съедены.
All that remained was the most wearisome lap of the journey -the last hour before Moscow.
Оставался самый томительный участок пути – последний час перед Москвой.
– Быково! – сказал Остап, оглянувшись на рванувшуюся назад станцию. – Сейчас пойдут дачи.
Merry little country houses came bounding up to the embankment from areas of sparse woodland and clumps of trees.
Из реденьких лесочков и рощ подскакивали к насыпи веселенькие дачки.
скачать в HTML/PDF
share
основано на 1 оценках: 4 из 5 1