7#

Двенадцать стульев. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Двенадцать стульев". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Аналог метода Ильи Франка по изучению английского языка. Всего 814 книг и 2610 познавательных видеороликов в бесплатном доступе.

страница 212 из 302  ←предыдущая следующая→ ...

"Hina!
– Хина!..
I haven't lived with Hina for years.
С Хиной я сколько времени уже не живу.
I was returning from a discussion on Mayakovsky.
Возвращался я с диспута Маяковского.
I went in.
Прихожу.
The window was open.
Окно открыто.
Ни Хунтова, ни Ибрагима дома нет.
I felt at once something had happened."
И я сразу почувствовал, что что-то случилось.
"Dear, dear," said Persidsky, covering his face with his hands.
"I feel, Comrades, that Lapis's greatest masterpiece has been stolen.
'Gavrila had a job as doorman; Gavrila used to open doors.'"
– Уй-юй-юй! – сказал Персицкий, закрывая лицо руками. – Я чувствую, товарищи, что у Ляпсуса украли его лучший «шедевр» – Гаврила дворником служил, Гаврила в дворники нанялся.
"Let me finish.
– Дайте мне договорить.
Absolute vandalism!
Удивительное хулиганство!
Some wretches had got into the apartment and ripped open the entire chair covering.
Ко мне в комнату залезли какие-то негодяи и распороли всю обшивку стула.
Could anyone lend me five roubles for the repairs?"
Может быть, кто-нибудь займет пятерку на ремонт?
"Compose a new Gavrila for the repairs.
– Для ремонта сочините нового Гаврилу.
I'll even give you the beginning.
Я вам даже начало могу сказать.
Wait a moment.
Yes, I know.
Подождите, подождите… Сейчас… Вот!
'Gavrila hastened to the market, Gavrila bought a rotten chair.'
Гаврила стул купил на рынке, был у Гаврилы стул плохой.
Write it down quickly.
Скорее запишите.
You can make some money on that in the Chest-of-Drawers Gazette.
Oh, Trubetskoi, Trubetskoi!
Это можно с прибылью продать в
«Голос комода»… Эх, Трубецкой, Трубецкой!..
Anyway, why are you called Trubetskoi?
Да, кстати, Ляпсус, почему вы Трубецкой?
Никифор Трубецкой?
Why don't you choose a better name?
Почему вам не взять псевдоним еще получше?
Niki for Dolgoruky.
Например, Долгорукий!
Никифор Долгорукий!
Or Nikifor Valois.
Или Никифор Валуа?
Or, still better, Citizen Niki-for Sumarokov-Elston.
Или еще лучше – гражданин Никифор Сумароков-Эльстон?
If ever you manage to get some easy job, then you can write three lines for Gerasim right away and you have a marvellous way to save yourself.
Если у вас случится хорошая кормушка, сразу три стишка в
«Гермуму», то выход из положения у вас блестящий.
One piece of rubbish is signed Sumarokov, the second Elston, and the third Yusupov.
God, you hack!"
Один бред подписывается Сумароковым, другая макулатура – Эльстоном, а третья – Юсуповым… Эх вы, халтурщик!..
Держите его, товарищи!
Я расскажу ему замечательную историю.
Вы, Ляпсус, слушайте!
При вашей профессии это полезно.
По коридору разгуливали сотрудники, поедая большие, как лапти, бутерброды.
Был перерыв для завтрака.
Бронеподростки гуляли парочками.
Из комнаты в комнату бегал Авдотьев, собирая друзей автомобиля на экстренное совещание.
Но почти все друзья автомобиля сидели в секретариате и слушали Персицкого, который рассказывал историю, услышанную им в обществе художников.
Вот эта история.
Рассказ о несчастной любви
В Ленинграде, на Васильевском острове, на Второй линии, жила бедная девушка с большими голубыми глазами.
Звали ее Клотильдой.
Девушка любила читать Шиллера в подлиннике, мечтать, сидя на парапете невской набережной, и есть за обедом непрожаренный бифштекс.
Но девушка была бедна.
Шиллера было очень много, а мяса совсем не было.
Поэтому, а еще и потому, что ночи были белые, Клотильда влюбилась.
Человек, поразивший ее своей красотой, был скульптором.
Мастерская его помещалась у Новой Голландии.
Сидя на подоконнике, молодые люди смотрели в черный канал и целовались.
В канале плавали звезды, а может быть, и гондолы.
Так, по крайней мере, казалось Клотильде.
– Посмотри, Вася, – говорила девушка, – это Венеция!
Зеленая заря светит позади черно-мраморного замка.
Вася не снимал своей руки с плеча девушки.
Зеленое небо розовело, потом желтело, а влюбленные все не покидали подоконника.
– Скажи, Вася, – говорила Клотильда, – искусство вечно?
– Вечно, – отвечал Вася, – человек умирает, меняется климат, появляются новые планеты, гибнут династии, но искусство неколебимо.
Оно вечно.
– Да, – говорила девушка, – Микель-Анджело…
– Да, – повторял Вася, вдыхая запах ее волос, – Пракситель!..
– Канова!..
– Бенвенуто Челлини!..
И опять кочевали по небу звезды, тонули в воде канала и туберкулезно светили к утру.
Влюбленные не покидали подоконника.
Мяса было совсем мало.
Но сердца их были согреты именами гениев.
Днем скульптор работал.
Он ваял бюсты.
Но великой тайной были покрыты его труды.
В часы работы Клотильда не входила в мастерскую.
Напрасно она умоляла:
– Вася, дай посмотреть мне, как ты творишь!
Но он был непреклонен.
Показывая на бюст, покрытый мокрым холстом, он говорил ей:
– Еще не время, Клотильда, еще не время.
Счастье, слава и деньги ожидают нас в передней.
Пусть подождут.
Плыли звезды…
Однажды счастливой девушке подарили контрамарку в кино.
Шла картина под названием
«Когда сердце должно замолчать».
В первом ряду, перед самым экраном, сидела Клотильда.
Воспитанная на Шиллере и любительской колбасе, девушка была необычайно взволнована всем виденным.
«Скульптор Ганс ваял бюсты.
Слава шла к нему большими шагами.
Жена его была прекрасна.
Но они поссорились.
В гневе прекрасная женщина разбила молотком бюст – великое творение скульптора Ганса, над которым он трудился три года.
Слава и богатство погибли под ударом молотка.
Горе Ганса было безысходным.
Он повесился, но раскаявшаяся жена вовремя вынула его из петли.
Затем она быстро сбросила свои одежды.
– Лепи меня! – воскликнула она. – Нет на свете тела, прекраснее моего.
– О! – возразил Ганс. – Как я был слеп!
И он, охваченный вдохновением, изваял статую жены.
И это была такая статуя, что мир задрожал от радости.
Ганс и его прекрасная жена прославились и были счастливы до гроба».
Клотильда шла в Васину мастерскую.
Все смешалось в ее душе.
Шиллер и Ганс, звезды и мрамор, бархат и лохмотья…
– Вася! – окликнула она.
Он был в мастерской.
Он лепил свой дивный бюст – человека с длинными усами и в толстовке.
Лепил он его с фотографической карточки.
– И вся-то наша жизнь есть борьба! – напевая, скульптор придавал скульптуре последний лоск.
И в эту же секунду бюст с грохотом разлетелся на куски от страшного удара молотком.
Клотильда сделала свое дело.
Протягивая Васе руку, запачканную в гипсе, она гордо сказала:
– Почистите мне ногти!
И она удалилась.
До слуха ее донеслись странные звуки.
Она поняла, в чем дело: великий скульптор плакал над разбитым творением.
Наутро Клотильда пришла, чтобы продолжить свое дело: вынуть потрясенного Васю из петли, сбросить перед ним свои одежды и сказать:
– Лепи меня!
Нет на свете тела, прекраснее моего!
Она вошла и увидела.
Вася в петле не висел.
Он сидел на высокой табуреточке спиною к вошедшей Клотильде и что-то делал.
Но девушка не смутилась.
Она сбросила все одежды, покрылась от холода гусиной кожей и вскричала, лязгая зубами:
– Лепи меня, Вася, нет на свете тела, прекраснее моего!
Вася обернулся.
Слова песенки застыли на его устах.
И тут Клотильда увидела, что он делал.
Он лепил дивный бюст – человека с длинными усами и в толстовке.
Фотографическая карточка стояла на столике.
Вася придавал скульптуре последний лоск.
– Что ты делаешь? – спросила Клотильда.
– Я леплю бюст заведующего кооплавкой № 28.
– Но ведь я же вчера его разбила! – пролепетала Клотильда. – Почему ты не повесился?
Ведь ты же говорил, что искусство вечно.
Я уничтожила твое вечное искусство.
Почему же ты жив, человек?
– Вечное-то оно – вечное, – ответил Вася, – но заказ-то нужно сдать.
Ты как думаешь?
Вася был нормальным халтурщиком-середнячком.
А Клотильда слишком много читала Шиллера.
– Так вот, Ляпсус, не пугайте Хиночку Члек своим мастерством.
Она нежная женщина.
Она верит в ваш талант.
Больше, кажется, в это никто не верит.
Но если вы еще месяц будете бегать по
«Гигроскопическим вестникам», то и Хина Члек отвернется от вас.
Кстати, полтинника я вам не дам.
Уходите, Ляпсус!..
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Глава XXXII
Могучая кучка или золотоискатели
Как и следовало ожидать, рассказ о Клотильде не вызвал в бараньей душе Ляписа никаких эмоций.
С криками:
«Жертва громил»,
«Налетчики скрылись» и
«Тайна редакторского кабинета» – в комнату вбежал Степа.
– Персицкий, – сказал он, – иди скорее на место происшествия и пиши в
«Что случилось за день».
Сенсационный случай на пять строчек петита!..
Оказалось, что пришедший в свою комнату редактор нашел огромную ручку с пером № 86 лежащей на полу.
Перо воткнулось в ножку дивана.
А новый, купленный на аукционе, редакторский стул имел такой вид, будто бы его клевали вороны.
Вся обшивка была прорвана, набивка выброшена на пол, и пружины высовывались, как готовящиеся к укусу змеи.
– Мелкая кража, – сказал Персицкий, – если подберутся еще три кражи – дадим заметку в три строки.
– В том-то и дело, что не кража.
Ничего не украли.
Даже на столе три рубля лежали, и тех не тронули.
Только стул исковеркали.
– Совсем как у Ляпсуса, – заметил Персицкий, – похоже на то, что Ляпсус не врал.
– Вот видите, – гордо сказал Ляпсус, – дайте полтинник.
Принесли вечернюю газету.
Персицкий стал ее проглядывать.
Обычный читатель газету читает.
Журналист сначала рассматривает ее, как картину.
Его интересует композиция.
– Я бы все-таки так не верстал, – сказал Персицкий, – наш читатель не подготовлен к американской верстке… Карикатура, конечно, на Чемберлена… Очерк о Сухаревой башне… Ляпсус, писанули бы и вы что-нибудь о Сухаревском рынке – свежая тема – всего только сорок очерков за год печатается… Дальше…
Персицкий с легким презрением начал читать отдел происшествий, делавшийся, по его пристрастному мнению, бездарно.
– Столетний материал!..
Этот растратчик у нас уже был… Неудавшаяся кража в театре Колумба!
Э-э-э, товарищи, это что-то новое… Слушайте!
И Персицкий прочел вслух:
Неудавшаяся кража в театре Колумба
Двумя неизвестными злоумышленниками, проникшими в реквизитную театра Колумба, были унесены четыре старинных стула.
Во дворе злоумышленники были замечены ночным сторожем и, преследуемые им, скрылись, бросив стулья.
Любопытно отметить, что стулья были специально приобретены для новой постановки гоголевской
«Женитьбы».
– Нет, тут что-то есть.
Это какая-то секта похитителей стульев.
– Маньяки!
– Ну, не так просто.
Действуют они довольно здраво.
Побывали у Ляпсуса, у нас, в театре.
– Да!..
Охотники за табуретками!..
– Что-то они ищут, товарищи.
Тут Никифор Ляпис внезапно переменился в лице.
Он неслышно вышел из комнаты и побежал по коридору.
Через пять минут раскачивающийся трамвай уносил его к Покровским воротам.
Ляпис обитал в доме № 9 по Казарменному переулку совместно с двумя молодыми людьми, носившими мягкие шляпы.
Ляпис носил капитанскую фуражку с гербом Нептуна – властителя вод.
Комната Ляписа была проходной.
Рядом жила большая семья татар.
Когда Ляпис вошел в свою ободранную комнату, Хунтов сидел на подоконнике и перелистывал театральный справочник.
Это был человек, созвучный эпохе.
Он делал все то, что требовала эпоха.
Эпоха требовала стихи, и Хунтов писал их во множестве.
Менялись вкусы.
Менялись требования.
Эпоха и современники нуждались в героическом романе на темы гражданской войны.
И Хунтов писал героические романы.
Потом требовались бытовые повести.
Созвучный эпохе Хунтов принимался за повести.
Эпоха требовала многого, но у Хунтова почему-то не брала ничего.
Теперь эпоха требовала пьесу.
Поэтому Хунтов сидел на подоконнике и перелистывал театральный справочник.
От человека, собирающегося писать пьесу, можно ждать, что он начнет изучать нравы того социального слоя людей, которых он собирается вывести на сцену.
Можно ждать, что автор предполагаемой к написанию пьесы примется обдумывать сюжет, мысленно очерчивать характеры действующих лиц, придумывать сценические квипрокво.
Но Хунтов начал с другого конца – с арифметических выкладок.
Он, руководствуясь планом зрительного зала, высчитывал средний валовой сбор со спектакля в каждом театре.
Его полное приятное лицо морщилось от напряжения, брови подымались и опадали.
Хунтов быстро прочеркивал в записной книжке колонки цифр – он умножал число мест на среднюю стоимость билета, причем производил вычисления по два раза: один раз, учитывая повышенные цены, а другой раз – обыкновенные.
В голове московских зрелищных предприятий по количеству мест и расценкам на них шел Большой Академический театр.
Хунтов расстался с ним с великим сожалением.
Для того чтобы попасть в Большой театр, нужно было бы написать оперу или балет.
Но эпоха в данный отрезок времени требовала драму.
И Хунтов выбрал самый выгодный театр – Московский Художественный Академический.
Качалов, думалось ему, Москвин, под руководством Станиславского сбор сделают.
Хунтов подсчитал авторские проценты.
По его расчетам, пьеса должна была пройти в сезоне не меньше ста раз.
Шли же
«Дни Турбиных», думалось ему.
Гонорару набегало много.
Еще никогда судьба не сулила Хунтову таких барышей.
Оставалось написать пьесу.
Но это беспокоило Хунтова меньше всего.
Зритель дурак, думалось ему.
– Мировой сюжет! – возгласил Ляпис, подходя к человеку, непрерывно звучащему в унисон с эпохой.
Хунтову сюжет был нужен, и он живо спросил:
– Какой сюжет?
– Классный, – ответил Ляпис.
Эпохальный мужчина приготовился уже записать слова Ляписа, но подозрительный по природе своей автор многоликого Гаврилы замолчал.
– Ну!
Говори же!
– Ты украдешь!
– Я у тебя часто крал сюжеты?
– А повесть о комсомольце, который выиграл сто тысяч рублей?
– Да, но ее же не взяли.
– Что у тебя вообще брали!
Я могу написать замечательную поэму.
– Ну, не валяй дурака!
Расскажи!
– А ты не украдешь?
– Честное слово.
– Сюжет классный.
Понимаешь, такая история.
Советский изобретатель изобрел луч смерти и запрятал чертежи в стул.
И умер.
Жена ничего не знала и распродала стулья.
А фашисты узнали и стали разыскивать стулья.
А комсомолец узнал про стулья и началась борьба.
Тут можно такое накрутить…
Хунтов забегал по комнате, описывая дуги вокруг опустошенного воробьяниновского стула.
– Ты дашь этот сюжет мне.
– Положим.
– Ляпис!
Ты не чувствуешь сюжета!
Это не сюжет для поэмы.
Это сюжет для пьесы.
– Все равно.
Это не твое дело.
Сюжет мой.
– В таком случае я напишу пьесу раньше, чем ты успеешь написать заглавие своей поэмы.
Спор, разгоревшийся между молодыми людьми, был прерван приходом Ибрагима.
Это был человек легкий в обхождении, подвижный и веселый.
Он был тучен.
Воротнички душили его.
На лице, шее и руках сверкали веснушки.
Волосы были цвета сбитой яичницы.
Изо рта шел густой дым.
Ибрагим курил сигары
«Фигаро»: 2 штуки – 25 копеек.
На нем было парусиновое подобие визитки, из карманов которого высовывались нотные свертки.
Матерчатая панама сидела на его темени корзиночкой.
Ибрагим обливался грязным потом.
– Об чем спор? – спросил он пронзительным голосом.
Композитор Ибрагим существовал милостями своей сестры.
Из Варшавы она присылала ему новые фокстроты.
Ибрагим переписывал их на нотную бумагу, менял название
«Любовь в океане» на
«Амброзию» или
«Флирт в метро» на
«Сингапурские ночи» и, снабдив ноты стихами Хунтова, сплавлял их в музыкальный сектор.
– Об чем спор? – повторил он.
Соперники воззвали к беспристрастию Ибрагима.
История о фашистах была рассказана во второй раз.
– Поэму нужно писать, – твердил Ляпис-Трубецкой.
– Пьесу! – кричал Хунтов.
Но Ибрагим поступил, как библейский присяжный заседатель.
Он мигом разрешил тяжбу.
– Опера, – сказал Ибрагим, отдуваясь. – Из этого выйдет настоящая опера с балетом, хорами и великолепными партиями.
Его поддержал Хунтов.
Он сейчас же вспомнил величину сборов Большого театра.
Упиравшегося Ляписа соблазнили рассказами о грядущих выгодах.
Хунтов ударял ладонью по справочнику и выкрикивал цифры, сбивавшие все представления Ляписа о богатстве.
Началось распределение творческих обязанностей.
Сценарий и прозаическую обработку взял на себя Хунтов.
Стихи достались Ляпису.
Музыку должен был написать Ибрагим.
Писать решили здесь и сейчас же.
Хунтов сел на искалеченный стул и разборчиво написал сверху листа:
«Акт первый».
– Вот что, други, – сказал Ибрагим, – вы пока там нацарапаете, опишите мне главных действующих лиц.
Я подготовлю кой-какие лейтмотивы.
Это совершенно необходимо.
Золотоискатели принялись вырабатывать характеры действующих лиц.
Наметились, приблизительно, такие лица:
Уголино – гроссмейстер ордена фашистов (бас).
Альфонсина – его дочь (колоратурное сопрано).
т.
 Митин – советский изобретатель (баритон).
Сфорца – фашистский принц (тенор).
Гаврила – советский комсомолец (переодетое меццо-сопрано).
Нина – комсомолка, дочь попа (лирич. сопрано).
(Фашисты, самогонщики, капелланы, солдаты, мажордомы, техники, сицилийцы, лаборанты, тень Митина, пионеры и др.)
– Я, – сказал Ибрагим, которому открылись благодарные перспективы, – пока что напишу хор капелланов и сицилийские пляски.
А вы пишите первый акт.
Побольше арий и дуэтов.
– А как мы назовем оперу? – спросил Ляпис.
Но тут в передней послышались стук копыт о гнилой паркет, тихое ржание и квартирная перебранка.
Дверь в комнату золотоискателей отворилась, и гражданин Шаринов, сосед, ввел в комнату худую, тощую лошадь с длинным хвостом и седеющей мордой.
– Гоу! – закричал Шаринов на лошадь. – Ну-о, штоб тебя…
Лошадь испугалась, повернулась и толкнула Ляписа крупом.
Золотоискатели были настолько поражены, что в страхе прижались к стене.
Шаринов потянул лошадь в свою комнату, из которой повыскакивало множество зеленоватых татарчат.
Лошадь заупрямилась и ударила копытом.
Квадратик паркета выскочил из гнезда и, крутясь, полетел в раскрытое окно.
– Фатыма! – закричал Шаринов страшным голосом. – Толкай сзади!
Со всего дома в комнату золотоискателей мчались жильцы.
Ляпис вопил не своим голосом.
Ибрагим иронически насвистывал
«Амброзию».
Хунтов размахивал списком действующих лиц.
Лошадь тревожно косила глазами и не шла.
– Гоу! – сказал Шаринов вяло. – О-о-о, ч-черт!..
Но тут золотоискатели опомнились и потребовали объяснений.
Пришел управдом с дворником.
– Что вы делаете? – спросил управдом. – Где это видано?
Как можно вводить лошадь в жилую квартиру?
Шаринов вдруг рассердился.
– Какое тебе дело?
Купил лошадь.
Где поставить?
Во дворе украдут!
– Сейчас же уведите лошадь! – истерически кричал управдом. – Если вам нужна конина – покупайте в мусульманской мясной.
– В мясной дорого, – сказал Шаринов. – Гоу!
Ты!..
Проклятая!..
Фатыма!..
Лошадь двинулась задом и согласилась наконец идти туда, куда ее вели.
– Я вам этого не разрешаю, – говорил управдом, – вы ответите по суду.
Тем не менее злополучный Шаринов увел лошадь в свою комнату и, непрерывно тпрукая, привязал животное к оконной ручке.
Через минуту пробежала Фатыма с большой и легкой охапкой сена.
– Как же мы будем жить, когда рядом лошадь?
Мы пишем оперу, нам это неудобно! – завопил Ляпис.
– Не беспокойтесь, – сказал управдом, уходя, – работайте.
Золотоискатели, прислушиваясь к стуку копыт, снова засели за работу.
– Так как же мы назовем оперу? – спросил Ляпис.
– Предлагаю назвать
«Железная роза».
– А роза тут при чем?
– Тогда можно иначе.
Например,
«Меч Уголино».
– Тоже несовременно.
– Как же назвать?
И они остановились на отличном интригующем названии –
«Лучи смерти».
Под словами «акт первый» Хунтов недрогнувшей рукой написал:
«Раннее утро.
Сцена изображает московскую улицу, непрерывный поток автомобилей, автобусов и трамваев.
На перекрестке – Уголино в поддевке.
С ним – Сфорца…»
– Сфорца в пижаме, – вставил Ляпис.
– Не мешай, дурак!
Пиши лучше стишки для ариозо Митина.
На улице в пижаме не ходят!
И Хунтов продолжал писать:
«С ним – Сфорца в костюме комсомольца…»
Дальше писать не удалось.
Управдом с двумя милиционерами стали выводить лошадь из шариновской комнаты.
– Фатыма! – кричал Шаринов. – Держи, Фатыма!
Ляпис схватил со стола батон и трусливо шлепнул им по костлявому крупу лошади.
– Тащи! – вопил управдом.
Лошадь крестила хвостом направо и налево.
Милиционеры пыхтели.
Фатима с братьями-татарчатами обнимала худые колени лошади.
Гражданин Шаринов безнадежно кричал:
«Гоу!»
Золотоискатели пришли на помощь представителям закона, и живописная группа с шумом вывалилась в переднюю.
В опустевшей комнате пахло цирковой конюшней.
Внезапный ветер сорвал со стола оперные листочки и вместе с соломой закружил по комнате.
Ариозо товарища Митина взлетело под самый потолок.
Хор капелланов и зачатки сицилийской пляски пританцовывали на подоконнике.
С лестницы доносились крик и брезгливое ржание.
Золотоискатели, милиционеры и представители домовой администрации напрягали последние силы.
Осилив упорное животное, соавторы собрали развеянные листочки и продолжали писать без помарок.
CHAPTER THIRTY
Глава XXXIII
IN THE COLUMBUS THEATRE
В театре Колумба
Ippolit Matveyevich was slowly becoming a boot-licker.
Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом.
Whenever he looked at Ostap, his eyes acquired a blue lackeyish tinge.
Когда он смотрел на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский оттенок.
It was so hot in Ivanopulo's room that Vorobyaninov's chairs creaked like logs in the fireplace.
В комнате Иванопуло было так жарко, что высохшие воробьяниновские стулья потрескивали, как дрова в камине.
The smooth operator was having a nap with the light-blue waistcoat under his head.
Великий комбинатор отдыхал, подложив под голову голубой жилет.
Ippolit Matveyevich looked out of the window.
Ипполит Матвеевич смотрел в окно.
A carriage emblazoned with a coat of arms was moving along the curved side street, past the tiny Moscow gardens.
Там, за окном, по кривым переулкам, мимо крошечных московских садов, проносилась гербовая карета.
The black gloss reflected the passers-by one after another, a horseguard in a brass helmet, society ladies, and fluffy white clouds.
В черном ее лаке попеременно отражались кланяющиеся прохожие, кавалергард с медной головой, городские дамы и пухлые белые облачка.
Drumming the roadway with their hooves, the horses drew the carriage past Ippolit Matveyevich.
Громя мостовую подковами, лошади пронесли карету мимо Ипполита Матвеевича.
He winced with disappointment.
Он отвернулся с разочарованием.
The carriage bore the initials of the Moscow communal services and was being used to carry away refuse; its slatted sides reflected nothing at all.
Карета несла на себе герб МКХ, предназначалась для перевозки мусора, и ее дощатые стенки ничего не отражали.
скачать в HTML/PDF
share
основано на 3 оценках: 4 из 5 1