StudyEnglishWords

7#

Двенадцать стульев. - параллельный перевод

Изучайте английский язык с помощью параллельного текста книги "Двенадцать стульев". Метод интервальных повторений для пополнения словарного запаса английских слов. Встроенный словарь. Всего 555 книг и 1797 познавательных видеороликов в бесплатном доступе.

страница 83 из 302  ←предыдущая следующая→ ...

"It's a great sacrifice," whispered Ippolit Matveyevich.
– На всю жизнь! – прошептал Ипполит Матвеевич. – Это большая жертва.
"Life!" said Ostap.
"Sacrifice!
– Жизнь! – сказал Остап. – Жертва!
What do you know about life and sacrifices?
Что вы знаете о жизни и о жертвах?
Do you think that just because you were evicted from your own house you've tasted life?
Или вы думаете, что если вас выселили из вашего особняка, вы знаете жизнь?!
And just because they requisitioned one of your imitation Chinese vases, it's a sacrifice?
И если у вас реквизировали поддельную китайскую вазу, то это жертва?
Life, gentlemen of the jury, is a complex affair, but, gentlemen of the jury, a complex affair which can be managed as simply as opening a box.
Жизнь, господа присяжные заседатели, это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывается просто, как ящик.
All you have to do is to know how to open it.
Надо только уметь его открыть.
Those who don't-have had it."
Кто не может открыть, тот пропадает.
Вы слыхали о гусаре-схимнике?
Ипполит Матвеевич не слыхал.
– Буланов!
Не слыхали?
Герой аристократического Петербурга?..
Сейчас услышите…
И Остап Бендер рассказал Ипполиту Матвеевичу историю, удивительное начало которой взволновало весь светский Петербург, а еще более удивительный конец потерялся и прошел решительно никем не замеченным в последние годы.
Рассказ о гусаре-схимнике
Блестящий гусар, граф Алексей Буланов, как правильно сообщил Бендер, был действительно героем аристократического Петербурга.
Имя великолепного кавалериста и кутилы не сходило с уст чопорных обитателей дворцов по Английской набережной и со столбцов светской хроники.
Очень часто на страницах иллюстрированных журналов появлялся фотографический портрет красавца-гусара – куртка, расшитая бранденбурами и отороченная зернистым каракулем, высокие прилизанные височки и короткий победительный нос.
За графом Булановым катилась слава участника многих тайных дуэлей, имевших роковой исход, явных романов с наикрасивейшими, неприступнейшими дамами света, сумасшедших выходок против уважаемых в обществе особ и прочувствованных кутежей, неизбежно кончавшихся избиением штафирок.
Граф был красив, молод, богат, счастлив в любви, счастлив в картах и в наследовании имущества.
Родственники его умирали быстро, и наследства их увеличивали и без того огромное богатство.
Он был дерзок и смел.
Он помогал абиссинскому негусу Менелику в его войне с итальянцами.
Он сидел под большими абиссинскими звездами, закутавшись в белый бурнус, и глядел в трехверстную карту местности.
Свет факелов бросал шатающиеся тени на прилизанные височки графа.
У ног его сидел новый друг, абиссинский мальчик Васька.
Разгромив войска итальянского короля, граф вернулся в Петербург вместе с абиссинцем Васькой.
Петербург встретил героя цветами и шампанским.
Граф Алексей снова погрузился в беспечную пучину наслаждений.
О нем продолжали говорить с удвоенным восхищением, женщины травились из-за него, мужчины завидовали.
На запятках графской кареты, пролетавшей по Миллионной, неизменно стоял абиссинец, вызывая своей чернотой и тонким станом изумление прохожих.
И внезапно все кончилось.
Граф Алексей Буланов исчез.
Княгиня Белорусско-Балтийская, последняя пассия графа, была безутешна.
Таинственное исчезновение графа наделало много шуму.
Газеты были полны догадками.
Сыщики сбились с ног.
Но все было тщетно.
Следы графа не находились.
Когда шум уже затихал, из Аверкиевой пустыни пришло письмо, все объяснившее.
Блестящий граф, герой аристократического Петербурга, Валтасар XIX века – принял схиму.
Передавали ужасающие подробности.
Говорили, что граф-монах носит вериги в несколько пудов, что он, привыкший к тонкой французской кухне, питается теперь только картофельной шелухой.
Поднялся вихрь предположений.
Говорили, что графу было видение умершей матери.
Женщины плакали.
У подъезда княгини Белорусско-Балтийской стояли вереницы карет.
Княгиня с мужем принимали соболезнования.
Рождались новые слухи.
Ждали графа назад.
Говорили, что это временное помешательство на религиозной почве.
Утверждали, что граф бежал от долгов.
Передавали, что виною всему несчастный роман.
А на самом деле гусар пошел в монахи, чтобы постичь жизнь.
Назад он не вернулся.
Мало-помалу о нем забыли.
Княгиня Балтийская познакомилась с итальянским певцом, а абиссинец Васька уехал на родину.
В обители граф Алексей Буланов, принявший имя Евпла, изнурял себя великими подвигами.
Он действительно носил вериги, но ему показалось, что этого недостаточно для познания жизни.
Тогда он изобрел себе особую монашескую форму: клобук с отвесным козырьком, закрывающим все лицо, и рясу, связывающую движения.
С благословения игумена он стал носить эту форму.
Но и этого показалось ему мало.
Обуянный гордыней смирения, он удалился в лесную землянку и стал жить в дубовом гробу.
Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением обитель.
Он ел только сухари, запас которых ему возобновляли раз в три месяца.
Так прошло двадцать лет.
Евпл считал свою жизнь мудрой, правильной и единственно верной.
Жить ему стало необыкновенно легко, и мысли его были хрустальными.
Он постиг жизнь и понял, что иначе жить нельзя.
Однажды он с удивлением заметил, что на том месте, где он в продолжение двадцати лет привык находить сухари, ничего не было.
Он не ел четыре дня.
На пятый день пришел неизвестный ему старик в лаптях и сказал, что мужики сожгли помещика, а монахов выселили большевики и устроили в обители совхоз.
Оставив сухари, старик, плача, ушел.
Схимник не понял старика.
Светлый и тихий, он лежал в гробу и радовался познанию жизни.
Старик-крестьянин продолжал носить сухари.
Так прошло еще несколько никем не потревоженных лет.
Однажды только дверь землянки растворилась, и несколько человек, согнувшись, вошли в нее.
Они подошли к гробу и принялись молча рассматривать старца.
Это были рослые люди в сапогах со шпорами, в огромных галифе и с маузерами в деревянных полированных ящиках.
Старец лежал в гробу, вытянув руки, и смотрел на пришельцев лучезарным взглядом.
Длинная и легкая серая борода закрывала половину гроба.
Незнакомцы зазвенели шпорами, пожали плечами и удалились, бережно прикрыв за собою дверь.
Время шло.
Жизнь раскрылась перед схимником во всей своей полноте и сладости.
В ночь, наступившую за тем днем, когда схимник окончательно понял, что все в его познании светло, он неожиданно проснулся.
Это его удивило.
Он никогда не просыпался ночью.
Размышляя о том, что его разбудило, он снова заснул и сейчас же опять проснулся, чувствуя сильное жжение в спине.
Постигая причину этого жжения, он старался заснуть, но не мог.
Что-то мешало ему.
Он не спал до утра.
В следующую ночь его снова кто-то разбудил.
Он проворочался до утра, тихо стеная и, незаметно для самого себя, почесывая руки.
Днем, поднявшись, он случайно заглянул в гроб.
Тогда он понял все.
По углам его мрачной постели быстро перебегали вишневого цвета клопы.
Схимнику сделалось противно.
В этот же день пришел старик с сухарями.
И вот подвижник, молчавший двадцать лет, заговорил.
Он попросил принести ему немножко керосину.
Услышав речь великого молчальника, крестьянин опешил.
Однако, стыдясь почему-то и пряча бутылочку, он принес керосин.
Как только старик ушел, отшельник дрожащей рукой смазал все швы и пазы гроба.
Впервые за три дня Евпл заснул спокойно.
Его ничто не потревожило.
Смазывал он керосином гроб и в следующие дни.
Но через два месяца понял, что керосином вывести клопов нельзя.
По ночам он быстро переворачивался и громко молился, но молитвы помогали еще меньше керосина.
Прошло полгода в невыразимых мучениях, прежде чем отшельник обратился к старику снова.
Вторая просьба еще больше поразила старика.
Схимник просил привезти ему из города порошок
«Арагац» против клопов.
Но и
«Арагац» не помог.
Клопы размножались необыкновенно быстро и кусали немилосердно.
Могучее здоровье схимника, которое не могло сломить двадцатипятилетнее постничество, – заметно ухудшалось.
Началась темная отчаянная жизнь.
Гроб стал казаться схимнику Евплу омерзительным и неудобным.
Ночью, по совету крестьянина, он лучиною жег клопов.
Клопы умирали, но не сдавались.
Было испробовано последнее средство – продукты бр.
Глик – розовая жидкость с запахом отравленного персика под названием
«Клопин».
Но и это не помогло.
Положение ухудшалось.
Через два года от начала великой борьбы отшельник случайно заметил, что совершенно перестал думать о смысле жизни, потому что круглые сутки занимался травлей клопов.
Тогда он понял, что ошибся.
Жизнь так же, как и двадцать пять лет тому назад, была темна и загадочна.
Уйти от мирской тревоги не удалось.
Жить телом на земле, а душою на небесах оказалось невозможным.
Тогда старец встал и проворно вышел из землянки.
Он стоял среди темного зеленого леса.
Была ранняя сухая осень.
У самой землянки выперлось из-под земли целое семейство белых грибов-толстобрюшек.
Неведомая птаха сидела на ветке и пела solo.
Послышался шум проходящего поезда.
Земля задрожала.
Жизнь была прекрасна.
Старец, не оглядываясь, пошел вперед.
Сейчас он служит кучером конной базы Московского коммунального хозяйства.
Рассказав Ипполиту Матвеевичу эту в высшей степени поучительную историю, Остап почистил рукавом пиджака свои малиновые башмачки, сыграл на губах туш и удалился.
Ostap polished his crimson shoes with the sleeve of his jacket, played a flourish with his lips and went off.
Towards morning he rolled into the room, took off his shoes, put them on the bedside table and, stroking the shiny leather, murmured tenderly:
Под утро он ввалился в номер, разулся, поставил малиновую обувь на ночной столик и стал поглаживать глянцевитую кожу, с нежной страстью приговаривая:
"My little friends."
– Мои маленькие друзья.
"Where were you?" asked Ippolit Matveyevich, half asleep.
– Где вы были? – спросил Ипполит Матвеевич спросонья.
"At the widow's," replied Ostap in a dull voice.
– У вдовы, – глухо ответил Остап.
Ippolit Matveyevich raised himself on one elbow.
– Ну?
Ипполит Матвеевич оперся на локоть.
"And are you going to marry her? "
– И вы женитесь на ней?
Ostap's eyes sparkled.
Глаза Остапа заискрились.
"I'll have to make an honest woman of her now."
– Теперь я должен жениться, как честный человек.
Ippolit Matveyevich gave a croak of embarrassment.
Ипполит Матвеевич сконфуженно хрюкнул.
"A passionate woman," said Ostap, "is a poet's dream.
– Знойная женщина, – сказал Остап, – мечта поэта.
Provincial straightforwardness.
Провинциальная непосредственность.
Such tropical women have long vanished from the capital of the country, but they can still be found in outlying areas."
В центре таких субтропиков давно уже нет, но на периферии, на местах – еще встречаются.
"When's the wedding?"
– Когда же свадьба?
"The day after tomorrow.
– Послезавтра.
Tomorrow's impossible.
It's May Day, and everything's shut."
Завтра нельзя, 1-е мая – все закрыто.
"But what about our own business?
– Как же будет с нашим делом?
You're getting married . . . but we may have to go to Moscow."
Вы женитесь… Может быть, придется ехать в Москву…
"What are you worried about?
– Ну, чего вы беспокоитесь?
The hearing is continued."
Заседание продолжается.
"And the wife?"
– А жена?
"Wife?
– Жена?
The little diamond widow?
Бриллиантовая вдовушка?
She's our last concern.
Последний вопрос.
A sudden summons to the capital.
Внезапный отъезд по вызову из центра.
A short report to be given to the Junior Council of Ministers.
Небольшой доклад в Малом Совнаркоме.
A wet-eyed farewell and a roast chicken for the journey.
Прощальная слеза и цыпленок на дорогу.
We'll travel in comfort.
Поедем с комфортом.
Go to sleep.
Спите.
скачать в HTML/PDF
share
основано на 1 оценках: 4 из 5 1